ик; лицо его красно. Он чуть не плачет, потому что
очень растроган. Другой - тщедушный, тоненький, худой, с длинным носом, с
которого как будто что-то каплет, и с маленькими свиными глазками,
обращенными в землю. Это человек политичный и образованный; был когда-то
писарем и трактует своего друга несколько свысока, что тому втайне очень
неприятно. Они весь день вместе пили.
- Он меня дерзнул! - кричит мясистый друг, крепко качая голову писаря
левой рукой, которою он обхватил его. "Дерзнул" - значит ударил. Мясистый
друг, сам из унтер-офицеров, втайне завидует своему испитому другу, и
потому оба они, один перед другим, щеголяют изысканностью слога.
- А я тебе говорю, что и ты не прав... - начинает догматически писарь,
упорно не подымая на него своих глаз и с важностью смотря в землю.
- Он меня дерзнул, слышь ты! - прерывает друг, еще больше теребя
своего милого друга. - Ты один мне теперь на всем свете остался, слышь ты
это? Потому я тебе одному говорю: он меня дерзнул!..
- А я опять скажу: такое кислое оправданье, милый друг, составляет
только стыд твоей голове! - тоненьким и вежливым голоском возражает писарь,
- а лучше согласись, милый друг, все это пьянство через твое собственное
непостоянство...
Мясистый друг несколько отшатываясь назад, тупо глядит своими пьяными
глазами на самодовольного писаришку и вдруг, совершенно неожиданно, изо
всей силы ударяет своим огромным кулаком по маленькому лицу писаря. Тем и
кончается дружба за целый день. Милый друг без памяти летит под нары...
Вот входит в нашу казарму один мой знакомый из особого отделения,
бесконечно добродушный и веселый парень, неглупый, безобидно-насмешливый и
необыкновенно простоватый с виду. Это тот самый, который, в первый мой день
в остроге, в кухне за обедом искал, где живет богатый мужик, уверял, что он
"с анбицией", и напился со мною чаю. Он лет сорока, с необыкновенно толстой
губой и с большим мясистым носом, усеянным угрями. В руках его балалайка,
на которой он небрежно перебирает струны. За ним следовал, точно
прихвостень, чрезвычайно маленький арестантик, с большой головой, которого
я очень мало знал доселе. На него, впрочем, и никто не обращал никакого
внимания. Он был какой-то странный, недоверчивый, вечно молчаливый и
серьезный; ходил работать в швальню и, видимо, старался жить особняком и ни
с кем не связываться. Теперь же, пьяный, он привязался, как тень, к
Варламову. Он следовал за ним в ужасном волнении, размахивал руками, бил
кулаком по стене, по нарам и даже чуть не плакал. Варламов, казалось, не
обращал на него никакого внимания, как будто и не было его подле.
Замечательно, что прежде эти два человека почти совсем друг с другом не
сходились; у них и по занятиям и по характеру ничего нет общего. И разрядов
они разных и живут по разным казармам. Звали маленького арестанта - Булкин.
Варламов, увидев меня, осклабился. Я сидел на своих нарах у печки. Он
стал поодаль против меня, что-то сообразил, покачнулся и, неровными шагами
подойдя ко мне, как-то молодцевато избоченился всем корпусом и, слегка
потрогивая струны, проговорил речитативом, чуть-чуть постукивая сапогом:
Круглолица, белолица,
Распевает, как синица,
Милая моя;
Она в платьице атласном,
Гарнитуровом прекрасном,
Очень хороша.
Эта песня, казалось, вывела из себя Булкина; он взмахнул руками и,
обращаясь ко всем, закричал:
очень растроган. Другой - тщедушный, тоненький, худой, с длинным носом, с
которого как будто что-то каплет, и с маленькими свиными глазками,
обращенными в землю. Это человек политичный и образованный; был когда-то
писарем и трактует своего друга несколько свысока, что тому втайне очень
неприятно. Они весь день вместе пили.
- Он меня дерзнул! - кричит мясистый друг, крепко качая голову писаря
левой рукой, которою он обхватил его. "Дерзнул" - значит ударил. Мясистый
друг, сам из унтер-офицеров, втайне завидует своему испитому другу, и
потому оба они, один перед другим, щеголяют изысканностью слога.
- А я тебе говорю, что и ты не прав... - начинает догматически писарь,
упорно не подымая на него своих глаз и с важностью смотря в землю.
- Он меня дерзнул, слышь ты! - прерывает друг, еще больше теребя
своего милого друга. - Ты один мне теперь на всем свете остался, слышь ты
это? Потому я тебе одному говорю: он меня дерзнул!..
- А я опять скажу: такое кислое оправданье, милый друг, составляет
только стыд твоей голове! - тоненьким и вежливым голоском возражает писарь,
- а лучше согласись, милый друг, все это пьянство через твое собственное
непостоянство...
Мясистый друг несколько отшатываясь назад, тупо глядит своими пьяными
глазами на самодовольного писаришку и вдруг, совершенно неожиданно, изо
всей силы ударяет своим огромным кулаком по маленькому лицу писаря. Тем и
кончается дружба за целый день. Милый друг без памяти летит под нары...
Вот входит в нашу казарму один мой знакомый из особого отделения,
бесконечно добродушный и веселый парень, неглупый, безобидно-насмешливый и
необыкновенно простоватый с виду. Это тот самый, который, в первый мой день
в остроге, в кухне за обедом искал, где живет богатый мужик, уверял, что он
"с анбицией", и напился со мною чаю. Он лет сорока, с необыкновенно толстой
губой и с большим мясистым носом, усеянным угрями. В руках его балалайка,
на которой он небрежно перебирает струны. За ним следовал, точно
прихвостень, чрезвычайно маленький арестантик, с большой головой, которого
я очень мало знал доселе. На него, впрочем, и никто не обращал никакого
внимания. Он был какой-то странный, недоверчивый, вечно молчаливый и
серьезный; ходил работать в швальню и, видимо, старался жить особняком и ни
с кем не связываться. Теперь же, пьяный, он привязался, как тень, к
Варламову. Он следовал за ним в ужасном волнении, размахивал руками, бил
кулаком по стене, по нарам и даже чуть не плакал. Варламов, казалось, не
обращал на него никакого внимания, как будто и не было его подле.
Замечательно, что прежде эти два человека почти совсем друг с другом не
сходились; у них и по занятиям и по характеру ничего нет общего. И разрядов
они разных и живут по разным казармам. Звали маленького арестанта - Булкин.
Варламов, увидев меня, осклабился. Я сидел на своих нарах у печки. Он
стал поодаль против меня, что-то сообразил, покачнулся и, неровными шагами
подойдя ко мне, как-то молодцевато избоченился всем корпусом и, слегка
потрогивая струны, проговорил речитативом, чуть-чуть постукивая сапогом:
Круглолица, белолица,
Распевает, как синица,
Милая моя;
Она в платьице атласном,
Гарнитуровом прекрасном,
Очень хороша.
Эта песня, казалось, вывела из себя Булкина; он взмахнул руками и,
обращаясь ко всем, закричал: