роме пьянства, пьяной бестолковой ругани и
угоревших от хмеля голов. Сироткин бродил тоже в новой красной рубашке по
всем казармам, хорошенький, вымытый, и тоже тихо и наивно, как будто ждал
чего-то. Мало-помалу в казармах становилось несносно и омерзительно.
Конечно, было много и смешного, но мне было как-то грустно и жалко их всех,
тяжело и душно между ними. Вон два арестанта спорят, кому кого угощать.
Видно, что они уже долго спорят и преж-того даже поссорились. У одного в
особенности есть какой-то давнишний зуб на другого. Он жалуется и, нетвердо
ворочая языком, силится доказать, что тот поступил с ним несправедливо: был
продан какой-то полушубок, утаены когда-то какие-то деньги, в прошлом году
на масленице. Что-то еще, кроме этого, было... Обвиняющий - высокий и
мускулистый парень, неглупый, смирный, но когда пьян - с стремлением
дружиться и излить свое горе. Он ругается и претензию показывает как будто
с желанием еще крепче потом помириться с соперником. Другой - плотный,
коренастый, невысокого роста, с круглым лицом, хитрый и пронырливый. Он
выпил, может быть, больше своего товарища, но пьян только слегка. Он с
характером и слывет богатым, но ему почему-то выгодно не раздражать теперь
своего экспансивного друга, и он подводит его к целовальнику; друг
утверждает, что он должен и обязан ему поднести, "если только ты честный
человек есть".
Целовальник с некоторым уважением к требователю и с оттенком презрения
к экспансивному другу, потому что тот пьет не на свои, а его потчуют,
достает и наливает чашку вина.
- Нет, Степка, это ты должен, - говорит экспансивный друг, видя, что
его взяла, - потому ефто твой долг.
- Да я с тобой и язык-то даром не стану мозолить! - отвечает Степка.
- Нет, Степка, это ты врешь, - подтверждает первый, принимая от
целовальника чашку, - потому ты мне деньги должен; совести нет и глаза-то у
тебя не свои, а заемные! Подлец, Степка, вот тебе; одно слово подлец!
- Ну чего рюмишь, вино расплескал! Честь ведут да дают, так пей! -
кричит целовальник на экспансивного друга, - не до завтра над тобой стоять!
- Да и выпью, чего кричишь! С праздником, Степан Дорофеич! - вежливо и
с легким поклоном обратился он, держа чашку в руках, к Степке, которого еще
за полминуты обзывал подлецом. - Будь здоров на сто годов, а что жил, не в
зачет! - Он выпил, крякнул и утерся. - Прежде, братцы, я много вина
подымал, - заметил он с серьезною важностью, обращаясь как будто ко всем и
ни к кому в особенности, - а теперь уж, знать, лета мои подходят.
Благодарствую, Степан Дорофеич.
- Не на чем.
- Так я все про то буду тебе, Степка, говорить; и, окромя того, что ты
выходишь передо мной большой подлец, я тебе скажу...
- А я тебе вот что, пьяная ты харя, скажу, - перебивает потерявший
терпение Степка. - Слушай да всякое мое слово считай: вот тебе свет
пополам; тебе полсвета и мне полсвета. Иди и не встречайся ты больше мне.
Надоел!
- Так не отдашь денег?
- Каких тебе еще денег, пьяный ты человек?
- Эй, на том свете сам придешь отдавать - не возьму! Наша денежка
трудовая, да потная, да мозольная. Замаешься с моим пятаком на том свете.
- Да ну тебя к черту.
- Что нукаешь; не запрег.
- Пошел, пошел!
- Подлец!
- Варнак!
И пошла опять ругань, еще больше, чем до потчеванья.
Вот сидят на нарах отдельно два друга: один высокий, плотный,
мясистый, настоящий мясн
угоревших от хмеля голов. Сироткин бродил тоже в новой красной рубашке по
всем казармам, хорошенький, вымытый, и тоже тихо и наивно, как будто ждал
чего-то. Мало-помалу в казармах становилось несносно и омерзительно.
Конечно, было много и смешного, но мне было как-то грустно и жалко их всех,
тяжело и душно между ними. Вон два арестанта спорят, кому кого угощать.
Видно, что они уже долго спорят и преж-того даже поссорились. У одного в
особенности есть какой-то давнишний зуб на другого. Он жалуется и, нетвердо
ворочая языком, силится доказать, что тот поступил с ним несправедливо: был
продан какой-то полушубок, утаены когда-то какие-то деньги, в прошлом году
на масленице. Что-то еще, кроме этого, было... Обвиняющий - высокий и
мускулистый парень, неглупый, смирный, но когда пьян - с стремлением
дружиться и излить свое горе. Он ругается и претензию показывает как будто
с желанием еще крепче потом помириться с соперником. Другой - плотный,
коренастый, невысокого роста, с круглым лицом, хитрый и пронырливый. Он
выпил, может быть, больше своего товарища, но пьян только слегка. Он с
характером и слывет богатым, но ему почему-то выгодно не раздражать теперь
своего экспансивного друга, и он подводит его к целовальнику; друг
утверждает, что он должен и обязан ему поднести, "если только ты честный
человек есть".
Целовальник с некоторым уважением к требователю и с оттенком презрения
к экспансивному другу, потому что тот пьет не на свои, а его потчуют,
достает и наливает чашку вина.
- Нет, Степка, это ты должен, - говорит экспансивный друг, видя, что
его взяла, - потому ефто твой долг.
- Да я с тобой и язык-то даром не стану мозолить! - отвечает Степка.
- Нет, Степка, это ты врешь, - подтверждает первый, принимая от
целовальника чашку, - потому ты мне деньги должен; совести нет и глаза-то у
тебя не свои, а заемные! Подлец, Степка, вот тебе; одно слово подлец!
- Ну чего рюмишь, вино расплескал! Честь ведут да дают, так пей! -
кричит целовальник на экспансивного друга, - не до завтра над тобой стоять!
- Да и выпью, чего кричишь! С праздником, Степан Дорофеич! - вежливо и
с легким поклоном обратился он, держа чашку в руках, к Степке, которого еще
за полминуты обзывал подлецом. - Будь здоров на сто годов, а что жил, не в
зачет! - Он выпил, крякнул и утерся. - Прежде, братцы, я много вина
подымал, - заметил он с серьезною важностью, обращаясь как будто ко всем и
ни к кому в особенности, - а теперь уж, знать, лета мои подходят.
Благодарствую, Степан Дорофеич.
- Не на чем.
- Так я все про то буду тебе, Степка, говорить; и, окромя того, что ты
выходишь передо мной большой подлец, я тебе скажу...
- А я тебе вот что, пьяная ты харя, скажу, - перебивает потерявший
терпение Степка. - Слушай да всякое мое слово считай: вот тебе свет
пополам; тебе полсвета и мне полсвета. Иди и не встречайся ты больше мне.
Надоел!
- Так не отдашь денег?
- Каких тебе еще денег, пьяный ты человек?
- Эй, на том свете сам придешь отдавать - не возьму! Наша денежка
трудовая, да потная, да мозольная. Замаешься с моим пятаком на том свете.
- Да ну тебя к черту.
- Что нукаешь; не запрег.
- Пошел, пошел!
- Подлец!
- Варнак!
И пошла опять ругань, еще больше, чем до потчеванья.
Вот сидят на нарах отдельно два друга: один высокий, плотный,
мясистый, настоящий мясн