орядок,
а заведена одна общая военно-арестантская рота. Разумеется, с этим вместе
переменилось и начальство. Я описываю, стало быть, старину, дела давно
минувшие и прошедшие...
Давно уж это было; все это снится мне теперь, как во сне. Помню, как я
вошел в острог. Это было вечером, в декабре месяце. Уже смеркалось; народ
возвращался с работы; готовились к поверке. Усатый унтер-офицер отворил мне
наконец двери в этот странный дом, в котором я должен был пробыть столько
лет, вынести столько таких ощущений, о которых, не испытав их на самом
деле, я бы не мог иметь даже приблизительного понятия. Например, я бы
никогда не мог представить себе: что страшного и мучительного в том, что я
во все десять лет моей каторги ни разу, ни одной минуты не буду один? На
работе всегда под конвоем, дома с двумястами товарищей и ни разу, ни разу -
один! Впрочем, к этому ли еще мне надо было привыкать!
Были здесь убийцы невзначай и убийцы по ремеслу, разбойники и атаманы
разбойников. Были просто мазурики и бродяги-промышленники по находным
деньгам или по столевской части. Были и такие, про которых трудно решить:
за что бы, кажется, они могли прийти сюда? А между тем у всякого была своя
повесть, смутная и тяжелая, как угар от вчерашнего хмеля. Вообще о былом
своем они говорили мало, не любили рассказывать и, видимо, старались не
думать о прошедшем. Я знал из них даже убийц до того веселых, до того
никогда не задумывающихся, что можно было биться об заклад, что никогда
совесть не сказала им никакого упрека. Но были и мрачные дни, почти всегда
молчаливые. Вообще жизнь свою редко кто рассказывал, да и любопытство было
не в моде, как-то не в обычае, не принято. Так разве, изредка, разговорится
кто-нибудь от безделья, а другой хладнокровно и мрачно слушает. Никто здесь
никого не мог удивить. "Мы - народ грамотный! " - говорили они часто, с
каким-то странным самодовольствием. Помню, как однажды один разбойник,
хмельной (в каторге иногда можно было напиться), начал рассказывать, как он
зарезал пятилетнего мальчика, как он обманул его сначала игрушкой, завел
куда-то в пустой сарай да там и зарезал. Вся казарма, доселе смеявшаяся его
шуткам, закричала как один человек, и разбойник принужден был замолчать; не
от негодования закричала казарма, а так, потому что не надо было про это
говорить, потому что говорить про это не принято. Замечу, кстати, что этот
народ был действительно грамотный и даже не в переносном, а в буквальном
смысле. Наверно, более половины из них умело читать и писать. В каком
другом месте, где русский народ собирается в больших местах, отделите вы от
него кучу в двести пятьдесят человек, из которых половина была бы
грамотных? Слышал я потом, кто-то стал выводить из подобных же данных, что
грамотность губит народ. Это ошибка: тут совсем другие причины; хотя и
нельзя не согласиться, что грамотность развивает в народе самонадеянность.
Но ведь это вовсе не недостаток. Различались все разряды по платью: у одних
половина куртки была темно-бурая, а другая серая, равно и на панталонах -
одна нога серая, а другая темно-бурая. Один раз, на работе,
девчонка-калашница, подошедшая к арестантам, долго всматривалась в меня и
потом вдруг захохотала. "Фу, как не славно! - закричала она, - и серого
сукна недостало, и черного сукна недостало! " Были и такие, у которых вся
куртка была одного серого сукна, но только рукава были темно-бурые. Голова
тоже брилась по-разному: у одних половина головы была выбрита вдо
а заведена одна общая военно-арестантская рота. Разумеется, с этим вместе
переменилось и начальство. Я описываю, стало быть, старину, дела давно
минувшие и прошедшие...
Давно уж это было; все это снится мне теперь, как во сне. Помню, как я
вошел в острог. Это было вечером, в декабре месяце. Уже смеркалось; народ
возвращался с работы; готовились к поверке. Усатый унтер-офицер отворил мне
наконец двери в этот странный дом, в котором я должен был пробыть столько
лет, вынести столько таких ощущений, о которых, не испытав их на самом
деле, я бы не мог иметь даже приблизительного понятия. Например, я бы
никогда не мог представить себе: что страшного и мучительного в том, что я
во все десять лет моей каторги ни разу, ни одной минуты не буду один? На
работе всегда под конвоем, дома с двумястами товарищей и ни разу, ни разу -
один! Впрочем, к этому ли еще мне надо было привыкать!
Были здесь убийцы невзначай и убийцы по ремеслу, разбойники и атаманы
разбойников. Были просто мазурики и бродяги-промышленники по находным
деньгам или по столевской части. Были и такие, про которых трудно решить:
за что бы, кажется, они могли прийти сюда? А между тем у всякого была своя
повесть, смутная и тяжелая, как угар от вчерашнего хмеля. Вообще о былом
своем они говорили мало, не любили рассказывать и, видимо, старались не
думать о прошедшем. Я знал из них даже убийц до того веселых, до того
никогда не задумывающихся, что можно было биться об заклад, что никогда
совесть не сказала им никакого упрека. Но были и мрачные дни, почти всегда
молчаливые. Вообще жизнь свою редко кто рассказывал, да и любопытство было
не в моде, как-то не в обычае, не принято. Так разве, изредка, разговорится
кто-нибудь от безделья, а другой хладнокровно и мрачно слушает. Никто здесь
никого не мог удивить. "Мы - народ грамотный! " - говорили они часто, с
каким-то странным самодовольствием. Помню, как однажды один разбойник,
хмельной (в каторге иногда можно было напиться), начал рассказывать, как он
зарезал пятилетнего мальчика, как он обманул его сначала игрушкой, завел
куда-то в пустой сарай да там и зарезал. Вся казарма, доселе смеявшаяся его
шуткам, закричала как один человек, и разбойник принужден был замолчать; не
от негодования закричала казарма, а так, потому что не надо было про это
говорить, потому что говорить про это не принято. Замечу, кстати, что этот
народ был действительно грамотный и даже не в переносном, а в буквальном
смысле. Наверно, более половины из них умело читать и писать. В каком
другом месте, где русский народ собирается в больших местах, отделите вы от
него кучу в двести пятьдесят человек, из которых половина была бы
грамотных? Слышал я потом, кто-то стал выводить из подобных же данных, что
грамотность губит народ. Это ошибка: тут совсем другие причины; хотя и
нельзя не согласиться, что грамотность развивает в народе самонадеянность.
Но ведь это вовсе не недостаток. Различались все разряды по платью: у одних
половина куртки была темно-бурая, а другая серая, равно и на панталонах -
одна нога серая, а другая темно-бурая. Один раз, на работе,
девчонка-калашница, подошедшая к арестантам, долго всматривалась в меня и
потом вдруг захохотала. "Фу, как не славно! - закричала она, - и серого
сукна недостало, и черного сукна недостало! " Были и такие, у которых вся
куртка была одного серого сукна, но только рукава были темно-бурые. Голова
тоже брилась по-разному: у одних половина головы была выбрита вдо