народе увлекли меня, и я прочел
кое-что с любопытством. Разумеется, я могу ошибаться. На пробу выбираю
сначала две-три главы; пусть судит публика...
I
МЕРТВЫЙ ДОМ
Острог наш стоял на краю крепости, у самого крепостного вала.
Случалось, посмотришь сквозь щели забора на свет божий: не увидишь ли хоть
чего-нибудь? - и только и увидишь, что краешек неба да высокий земляной
вал, поросший бурьяном, а взад и вперед по валу, день и ночь, расхаживают
часовые; и тут же подумаешь, что пройдут целые годы, а ты точно так же
подойдешь смотреть сквозь щели забора и увидишь тот же вал, таких же
часовых и тот же маленький краешек неба, не того неба, которое над
острогом, а другого, далекого, вольного неба. Представьте себе большой
двор, шагов в двести длины и шагов в полтораста ширины, весь обнесенный
кругом, в виде неправильного шестиугольника, высоким тыном, то есть забором
из высоких столбов (паль), врытых стойком глубоко в землю, крепко
прислоненных друг к другу ребрами, скрепленных поперечными планками и
сверху заостренных: вот наружная ограда острога. В одной из сторон ограды
вделаны крепкие ворота, всегда запертые, всегда день и ночь охраняемые
часовыми; их отпирали по требованию, для выпуска на работу. За этими
воротами был светлый, вольный мир, жили люди, как и все. Но по сю сторону
ограды о том мире представляли себе, как о какой-то несбыточной сказке. Тут
был свой особый мир, ни на что не похожий, тут были свои особые законы,
свои костюмы, свои нравы и обычаи, и заживо мертвый дом, жизнь - как нигде,
и люди особенные. Вот этот-то особенный уголок я и принимаюсь описывать.
Как входите в ограду - видите внутри ее несколько зданий. По обеим
сторонам широкого внутреннего двора тянутся два длинных одноэтажных сруба.
Это казармы. Здесь живут арестанты, размещенные по разрядам. Потом, в
глубине ограды, еще такой же сруб: это кухня, разделенная на две артели;
далее еще строение, где под одной крышей помещаются погреба, амбары, сараи.
Средина двора пустая и составляет ровную, довольно большую площадку. Здесь
строятся арестанты, происходит поверка и перекличка утром, в полдень и
вечером, иногда же и еще по нескольку раз в день, - судя по мнительности
караульных и их уменью скоро считать. Кругом, между строениями и забором,
остается, еще довольно большое пространство. Здесь, по задам строений, иные
из заключенных, понелюдимее и помрачнее характером, любят ходить в
нерабочее время, закрытые от всех глаз, и думать свою думушку. Встречаясь с
ними во время этих прогулок, я любил всматриваться в их угрюмые, клейменые
лица и угадывать, о чем они думают. Был один ссыльный, у которого любимым
занятием в свободное время, было считать пали. Их было тысячи полторы, и у
него они были все на счету и на примете. Каждая паля означала у него день;
каждый день он отсчитывал по одной пале и таким образом по оставшемуся
числу несосчитанных паль мог наглядно видеть, сколько дней еще остается ему
пробыть в остроге до срока работы. Он был искренно рад, когда доканчивал
какую-нибудь сторону шестиугольника. Много лет приходилось еще ему
дожидаться; но в остроге было время научиться терпению. Я видел раз, как
прощался с товарищами один арестант, пробывший в каторге двадцать лет и
наконец выходивший на волю. Были люди, помнившие, как он вошел в острог
первый раз, молодой, беззаботный, не думавший ни о своем преступлении, ни о
своем наказании. Он
кое-что с любопытством. Разумеется, я могу ошибаться. На пробу выбираю
сначала две-три главы; пусть судит публика...
I
МЕРТВЫЙ ДОМ
Острог наш стоял на краю крепости, у самого крепостного вала.
Случалось, посмотришь сквозь щели забора на свет божий: не увидишь ли хоть
чего-нибудь? - и только и увидишь, что краешек неба да высокий земляной
вал, поросший бурьяном, а взад и вперед по валу, день и ночь, расхаживают
часовые; и тут же подумаешь, что пройдут целые годы, а ты точно так же
подойдешь смотреть сквозь щели забора и увидишь тот же вал, таких же
часовых и тот же маленький краешек неба, не того неба, которое над
острогом, а другого, далекого, вольного неба. Представьте себе большой
двор, шагов в двести длины и шагов в полтораста ширины, весь обнесенный
кругом, в виде неправильного шестиугольника, высоким тыном, то есть забором
из высоких столбов (паль), врытых стойком глубоко в землю, крепко
прислоненных друг к другу ребрами, скрепленных поперечными планками и
сверху заостренных: вот наружная ограда острога. В одной из сторон ограды
вделаны крепкие ворота, всегда запертые, всегда день и ночь охраняемые
часовыми; их отпирали по требованию, для выпуска на работу. За этими
воротами был светлый, вольный мир, жили люди, как и все. Но по сю сторону
ограды о том мире представляли себе, как о какой-то несбыточной сказке. Тут
был свой особый мир, ни на что не похожий, тут были свои особые законы,
свои костюмы, свои нравы и обычаи, и заживо мертвый дом, жизнь - как нигде,
и люди особенные. Вот этот-то особенный уголок я и принимаюсь описывать.
Как входите в ограду - видите внутри ее несколько зданий. По обеим
сторонам широкого внутреннего двора тянутся два длинных одноэтажных сруба.
Это казармы. Здесь живут арестанты, размещенные по разрядам. Потом, в
глубине ограды, еще такой же сруб: это кухня, разделенная на две артели;
далее еще строение, где под одной крышей помещаются погреба, амбары, сараи.
Средина двора пустая и составляет ровную, довольно большую площадку. Здесь
строятся арестанты, происходит поверка и перекличка утром, в полдень и
вечером, иногда же и еще по нескольку раз в день, - судя по мнительности
караульных и их уменью скоро считать. Кругом, между строениями и забором,
остается, еще довольно большое пространство. Здесь, по задам строений, иные
из заключенных, понелюдимее и помрачнее характером, любят ходить в
нерабочее время, закрытые от всех глаз, и думать свою думушку. Встречаясь с
ними во время этих прогулок, я любил всматриваться в их угрюмые, клейменые
лица и угадывать, о чем они думают. Был один ссыльный, у которого любимым
занятием в свободное время, было считать пали. Их было тысячи полторы, и у
него они были все на счету и на примете. Каждая паля означала у него день;
каждый день он отсчитывал по одной пале и таким образом по оставшемуся
числу несосчитанных паль мог наглядно видеть, сколько дней еще остается ему
пробыть в остроге до срока работы. Он был искренно рад, когда доканчивал
какую-нибудь сторону шестиугольника. Много лет приходилось еще ему
дожидаться; но в остроге было время научиться терпению. Я видел раз, как
прощался с товарищами один арестант, пробывший в каторге двадцать лет и
наконец выходивший на волю. Были люди, помнившие, как он вошел в острог
первый раз, молодой, беззаботный, не думавший ни о своем преступлении, ни о
своем наказании. Он