и всегда на первом плане в этой кромешной жизни.
Никакая баба не в состоянии была быть такой бабой, как некоторые из этих
душегубцев. Повторяю, были и между ними люди сильные, характеры, привыкшие
всю жизнь свою ломить и повелевать, закаленные, бесстрашные. Этих как-то
невольно уважали; они же, с своей стороны, хотя часто и очень ревнивы были
к своей славе, но вообще старались не быть другим в тягость, в пустые
ругательства не вступали, вели себя с необыкновенным достоинством, были
рассудительны и почти всегда послушны начальству, - не из принципа
послушания, не из состояния обязанностей, а так, как будто по какому-то
контракту, сознав взаимные выгоды. Впрочем, с ними и поступали осторожно. Я
помню, как одного из таких арестантов, человека бесстрашного и
решительного, известного начальству своими зверскими наклонностями, за
какое-то преступление позвали раз к наказанию. День был летний, пора
нерабочая. Штаб-офицер, ближайший и непосредственный начальник острога,
приехал сам в кордегардию, которая была у самых наших ворот, присутствовать
при наказании. Этот майор был какое-то фатальное существо для арестантов;
он довел их до того, что они его трепетали. Был он до безумия строг,
"бросался на людей", как говорили каторжные. Всего более страшились они в
нем его проницательного, рысьего взгляда, от которого нельзя было ничего
утаить. Он видел как-то не глядя. Входя в острог, он уже знал, что делается
на другом конце его. Арестанты звали его восьмиглазым. Его система была
ложная. Он только озлоблял уже озлобленных людей своими бешеными, злыми
поступками, и если б не было над ним коменданта, человека благородного и
рассудительного, умерявшего иногда его дикие выходки, то он бы наделал
больших бед своим управлением. Не понимаю, как он мог кончить благополучно;
он вышел в отставку жив и здоров, хотя, впрочем, и был отдан под суд.
Арестант побледнел, когда его кликнули. Обыкновенно он молча и
решительно ложился под розги, молча терпел наказание и вставал после
наказания как встрепанный, хладнокровно и философски смотря на
приключившуюся неудачу. С ним, впрочем, поступали всегда осторожно. Но на
этот раз он считал себя почему-то правым. Он побледнел и, тихонько от
конвоя, успел сунуть в рукав острый английский сапожный нож. Ножи и всякие
острые инструменты страшно запрещались в острога. Обыски были частые,
неожиданные и нешуточные, наказания жестокие; но так как трудно отыскать у
вора, когда тот решится что-нибудь особенно спрятать, и так как ножи и
инструменты были всегдашнею необходимостью в остроге, то, несмотря на
обыски, они не переводились. А если и отбирались, то немедленно заводились
новые. Вся каторга бросилась к забору и с замиранием сердца смотрела сквозь
щели паль. Все знали, что Петров в этот раз не захочет лечь под розги и что
майору пришел конец. Но в самую решительную минуту наш майор сел на дрожки
и уехал, поручив исполнение экзекуции другому офицеру. "Сам бог спас! " -
говорили потом арестанты. Что касается до Петрова, он преспокойно вытерпел
наказание. Его гнев прошел с отъездом майора. Арестант послушен и покорен
до известной степени; но есть крайность, которую не надо переходить.
Кстати: ничего не может быть любопытнее этих странных вспышек нетерпения и
строптивости. Часто человек терпит несколько лет, смиряется, выносит
жесточайшие наказания и вдруг прорывается на какой-нибудь малости, на
каком-нибудь пустяке, почти за ничто. На иной взгляд, можно даже назвать
его сумасше
Никакая баба не в состоянии была быть такой бабой, как некоторые из этих
душегубцев. Повторяю, были и между ними люди сильные, характеры, привыкшие
всю жизнь свою ломить и повелевать, закаленные, бесстрашные. Этих как-то
невольно уважали; они же, с своей стороны, хотя часто и очень ревнивы были
к своей славе, но вообще старались не быть другим в тягость, в пустые
ругательства не вступали, вели себя с необыкновенным достоинством, были
рассудительны и почти всегда послушны начальству, - не из принципа
послушания, не из состояния обязанностей, а так, как будто по какому-то
контракту, сознав взаимные выгоды. Впрочем, с ними и поступали осторожно. Я
помню, как одного из таких арестантов, человека бесстрашного и
решительного, известного начальству своими зверскими наклонностями, за
какое-то преступление позвали раз к наказанию. День был летний, пора
нерабочая. Штаб-офицер, ближайший и непосредственный начальник острога,
приехал сам в кордегардию, которая была у самых наших ворот, присутствовать
при наказании. Этот майор был какое-то фатальное существо для арестантов;
он довел их до того, что они его трепетали. Был он до безумия строг,
"бросался на людей", как говорили каторжные. Всего более страшились они в
нем его проницательного, рысьего взгляда, от которого нельзя было ничего
утаить. Он видел как-то не глядя. Входя в острог, он уже знал, что делается
на другом конце его. Арестанты звали его восьмиглазым. Его система была
ложная. Он только озлоблял уже озлобленных людей своими бешеными, злыми
поступками, и если б не было над ним коменданта, человека благородного и
рассудительного, умерявшего иногда его дикие выходки, то он бы наделал
больших бед своим управлением. Не понимаю, как он мог кончить благополучно;
он вышел в отставку жив и здоров, хотя, впрочем, и был отдан под суд.
Арестант побледнел, когда его кликнули. Обыкновенно он молча и
решительно ложился под розги, молча терпел наказание и вставал после
наказания как встрепанный, хладнокровно и философски смотря на
приключившуюся неудачу. С ним, впрочем, поступали всегда осторожно. Но на
этот раз он считал себя почему-то правым. Он побледнел и, тихонько от
конвоя, успел сунуть в рукав острый английский сапожный нож. Ножи и всякие
острые инструменты страшно запрещались в острога. Обыски были частые,
неожиданные и нешуточные, наказания жестокие; но так как трудно отыскать у
вора, когда тот решится что-нибудь особенно спрятать, и так как ножи и
инструменты были всегдашнею необходимостью в остроге, то, несмотря на
обыски, они не переводились. А если и отбирались, то немедленно заводились
новые. Вся каторга бросилась к забору и с замиранием сердца смотрела сквозь
щели паль. Все знали, что Петров в этот раз не захочет лечь под розги и что
майору пришел конец. Но в самую решительную минуту наш майор сел на дрожки
и уехал, поручив исполнение экзекуции другому офицеру. "Сам бог спас! " -
говорили потом арестанты. Что касается до Петрова, он преспокойно вытерпел
наказание. Его гнев прошел с отъездом майора. Арестант послушен и покорен
до известной степени; но есть крайность, которую не надо переходить.
Кстати: ничего не может быть любопытнее этих странных вспышек нетерпения и
строптивости. Часто человек терпит несколько лет, смиряется, выносит
жесточайшие наказания и вдруг прорывается на какой-нибудь малости, на
каком-нибудь пустяке, почти за ничто. На иной взгляд, можно даже назвать
его сумасше