нится господин с крепом на шляпе. С некоторым удивлением ловил себя на
этом Вельчанинов: "Что мне тошно по нем, что ли? Гм!.. А тоже, должно быть,
у него много дела в Петербурге, - и по ком это у него креп? Он, очевидно,
узнавал меня, а я его не узнаю. И зачем эти люди надевают креп? К ним
как-то нейдет... Мне кажется, если я поближе всмотрюсь в него, я его
узна'ю..."
И что-то как будто начинало шевелиться в его воспоминаниях, как
какое-нибудь известное, но вдруг почему-то забытое слово, которое из всех
сил стараешься припомнить: знаешь его очень хорошо - и знаешь про то, что
именно оно означает, около того ходишь; но вот никак не хочет слово
припомниться, как ни бейся над ним!
"Это было... Это было давно... и это было где-то... Тут было... тут
было... - ну, да черт с ним совсем, что тут было и не было!.. - злобно
вскричал он вдруг. - И стоит ли об эту каналью так пакоститься и
унижаться!.."
Он рассердился ужасно; но вечером, когда ему вдруг припомнилось, что
он давеча рассердился и "ужасно", - ему стало чрезвычайно неприятно: кто-то
как будто поймал его в чем-нибудь. Он смутился и удивился:
"Есть же, стало быть, причины, по которым я так злюсь... ни с того ни
с сего... при одном воспоминании..." Он не докончил своей мысли.
А на другой день рассердился еще пуще, но в этот раз ему показалось,
что есть за что и что он совершенно прав; "дерзость была неслыханная": дело
в том, что произошла четвертая встреча. Господин с крепом явился опять, как
будто из-под земли. Вельчанинов только что поймал на улице того самого
статского советника и нужного господина, которого он и теперь ловил, чтобы
захватить хоть на даче нечаянно, потому что этот чиновник, едва знакомый
Вельчанинову, но нужный по делу, и тогда, как и теперь, не давался в руки
и, очевидно, прятался, всеми силами не желая с своей стороны встретиться с
Вельчаниновым; обрадовавшись, что наконец-таки с ним столкнулся,
Вельчанинов пошел с ним рядом, спеша, заглядывая ему в глаза и напрягая все
силы, чтобы навести седого хитреца на одну тему, на один разговор, в
котором тот, может быть, и проговорился бы и выронил бы как-нибудь одно
искомое и давно ожидаемое словечко; но седой хитрец был тоже себе на уме,
отсмеивался и отмалчивался, - и вот именно в эту чрезвычайно хлопотливую
минуту взгляд Вельчанинова вдруг отличил на противуположном тротуаре улицы
господина с крепом на шляпе. Он стоял и пристально смотрел оттуда на них
обоих; он следил за ними - это было очевидно - и, кажется, даже
подсмеивался.
"Черт возьми! - взбесился Вельчанинов, уже проводив чиновника и
приписывая всю свою с ним неудачу внезапному появлению этого "нахала", -
черт возьми, шпионит он, что ли, за мной! Он, очевидно, следит за мной!
Нанят, что ли, кем-нибудь и... и... и, ей-богу же, он подсмеивался! Я,
ей-богу, исколочу его... Жаль только, что я хожу без палки! Я куплю палку!
Я этого так не оставлю! Кто он такой? Я непременно хочу знать, кто он
такой?"
Наконец, - ровно три дня спустя после этой (четвертой) встречи, - мы
застаем Вельчанинова в его ресторане, как мы и описывали, уже совершенно и
серьезно взволнованного и даже несколько потерявшегося. Не сознаться в этом
не мог даже и сам он, несмотря на всю гордость свою. Принужден же был он
наконец догадаться, сопоставив все обстоятельства, что всей хандры его,
всей этой особенной тоски его и всех его двухнедельных волнений - причиною
был не кто иной, как этот самый траурны
этом Вельчанинов: "Что мне тошно по нем, что ли? Гм!.. А тоже, должно быть,
у него много дела в Петербурге, - и по ком это у него креп? Он, очевидно,
узнавал меня, а я его не узнаю. И зачем эти люди надевают креп? К ним
как-то нейдет... Мне кажется, если я поближе всмотрюсь в него, я его
узна'ю..."
И что-то как будто начинало шевелиться в его воспоминаниях, как
какое-нибудь известное, но вдруг почему-то забытое слово, которое из всех
сил стараешься припомнить: знаешь его очень хорошо - и знаешь про то, что
именно оно означает, около того ходишь; но вот никак не хочет слово
припомниться, как ни бейся над ним!
"Это было... Это было давно... и это было где-то... Тут было... тут
было... - ну, да черт с ним совсем, что тут было и не было!.. - злобно
вскричал он вдруг. - И стоит ли об эту каналью так пакоститься и
унижаться!.."
Он рассердился ужасно; но вечером, когда ему вдруг припомнилось, что
он давеча рассердился и "ужасно", - ему стало чрезвычайно неприятно: кто-то
как будто поймал его в чем-нибудь. Он смутился и удивился:
"Есть же, стало быть, причины, по которым я так злюсь... ни с того ни
с сего... при одном воспоминании..." Он не докончил своей мысли.
А на другой день рассердился еще пуще, но в этот раз ему показалось,
что есть за что и что он совершенно прав; "дерзость была неслыханная": дело
в том, что произошла четвертая встреча. Господин с крепом явился опять, как
будто из-под земли. Вельчанинов только что поймал на улице того самого
статского советника и нужного господина, которого он и теперь ловил, чтобы
захватить хоть на даче нечаянно, потому что этот чиновник, едва знакомый
Вельчанинову, но нужный по делу, и тогда, как и теперь, не давался в руки
и, очевидно, прятался, всеми силами не желая с своей стороны встретиться с
Вельчаниновым; обрадовавшись, что наконец-таки с ним столкнулся,
Вельчанинов пошел с ним рядом, спеша, заглядывая ему в глаза и напрягая все
силы, чтобы навести седого хитреца на одну тему, на один разговор, в
котором тот, может быть, и проговорился бы и выронил бы как-нибудь одно
искомое и давно ожидаемое словечко; но седой хитрец был тоже себе на уме,
отсмеивался и отмалчивался, - и вот именно в эту чрезвычайно хлопотливую
минуту взгляд Вельчанинова вдруг отличил на противуположном тротуаре улицы
господина с крепом на шляпе. Он стоял и пристально смотрел оттуда на них
обоих; он следил за ними - это было очевидно - и, кажется, даже
подсмеивался.
"Черт возьми! - взбесился Вельчанинов, уже проводив чиновника и
приписывая всю свою с ним неудачу внезапному появлению этого "нахала", -
черт возьми, шпионит он, что ли, за мной! Он, очевидно, следит за мной!
Нанят, что ли, кем-нибудь и... и... и, ей-богу же, он подсмеивался! Я,
ей-богу, исколочу его... Жаль только, что я хожу без палки! Я куплю палку!
Я этого так не оставлю! Кто он такой? Я непременно хочу знать, кто он
такой?"
Наконец, - ровно три дня спустя после этой (четвертой) встречи, - мы
застаем Вельчанинова в его ресторане, как мы и описывали, уже совершенно и
серьезно взволнованного и даже несколько потерявшегося. Не сознаться в этом
не мог даже и сам он, несмотря на всю гордость свою. Принужден же был он
наконец догадаться, сопоставив все обстоятельства, что всей хандры его,
всей этой особенной тоски его и всех его двухнедельных волнений - причиною
был не кто иной, как этот самый траурны