что он очень похож на того ананурского крестьянина.
— Напоминает? — спросил я.
— Нет. Не напоминает. Похож.
— Но тот был совсем другой — коренастый, с бородой.
— Не внешне… Я не могу объяснить, но чем-то очень похож.
Летом, три года назад, мы сидели в квартире мамы Лоры у Красных ворот. Втроем. Поели спагетти, попили чаю, сидели — беседовали. Был какой-то необычный вечер. Солнце уже завалилось за Садовое кольцо, и наступили московские розовые сумерки. Свет мы не зажигали. И было непривычно тихо, по воскресеньям на Садовом машин мало.
Тонино и Лора спрашивали, почему я уже два года не снимаю. Я говорил, что в трамвай новой жизни не сумел пересесть и теперь еду на подножке. Без билета. И что ничего не понимаю в этой новой жизни.
Тонино сказал: “У тебя много историй. Напиши книжку. Потом, если захочешь, сними по ней фильм”. Книжку я написал и назвал ее “Безбилетный пассажир”. Первая серия. А посвятил ее Лоре и Тонино. Я их очень люблю.
Кодекс дружбы
Лет двадцать пять тому назад у меня было что-то типа инфаркта. И я попал в больницу к молодому профессору Дато Иоселиани, с которым меня познакомили мои друзья Володя Бураковский (Дато — ученик академика Бураковского) и Женя Примаков. Дато меня вылечил. И по этому случаю подарил мне что-то, пригласил друзей, и его жена Гуранда угостила всех шикарным ужином. Потом он много раз меня лечил, и каждый раз что-то дарил, созывал друзей и угощал. (Иногда дома, иногда в ресторане.) И когда он лечил моих родственников или знакомых, или знакомых моих знакомых, он тоже мне что-нибудь дарил и угощал. Однажды у него на приеме была наша собачка Липочка (сегодня профессор Давид Иоселиани — главный кардиолог Москвы). Он ее прослушал, сказал, что она здорова, и угостил нас с Галей ужином. Правда, ничего не подарил и друзей не созывал. Недавно он лечил мою правнучку, внучку Коли Сашеньку… Прошла неделя. Другая. А он до сих пор ничего мне не подарил и никуда не пригласил. Я жду. В дружбе важны мелочи. Если уж так повелось, что он лечит меня, дарит что-то и угощает обедом, так не надо ничего менять! А то неправильно как-то получается.
Но я вспомнил слова другого моего друга, Гамзатова: “Если верный конь споткнулся на дороге, не вини коня, вини дорогу”.
И простил его.
Жена Галя. Собачка Зон Мирекл Олимпия,
кот Афоня, кот Шкет. Я и сосед Рост
Галя была на фестивале в Варне, когда вернулась, спросила: “Ругаться не будешь?” — достала из сумки нечто: два глаза, два уха и хвостик, как ниточка, — котенок грамм на сорок. И назвала Галя котенка — Ангел. Но пришел Юра Рост и сказал:
— Какой же это ангел?! Это типичный Афоня. (У котенка на мордочке было коричневое пятно.)
Сейчас Афоня взрослый, солидный, огромный кот и держится с таким достоинством, что так и просится называть его Афанасий Георгиевич.
Как и все в возрасте, Афоня консерватор.
Второй наш кот — Шкет среднего роста (как и я). Он прост в общении и демократ.
Шкет появился у нас лет через пять после Афони. Кто-то куда-то уезжал и оставил нам кота, как его зовут, забыли спросить, я его назвал Шкет (так звал меня отец).
Шкет кот дотошный, он изучил все. Он даже знает, что у меня лежит в столе в запертом ящике, потому что не было случая, чтобы Шкет не появился, когда я открываю что-нибудь, и не заглянул туда. Когда приносят пенсию, он прыгает на комод и смотрит на ведомость — какая у кого пенсия. А как-то когда от
— Напоминает? — спросил я.
— Нет. Не напоминает. Похож.
— Но тот был совсем другой — коренастый, с бородой.
— Не внешне… Я не могу объяснить, но чем-то очень похож.
Летом, три года назад, мы сидели в квартире мамы Лоры у Красных ворот. Втроем. Поели спагетти, попили чаю, сидели — беседовали. Был какой-то необычный вечер. Солнце уже завалилось за Садовое кольцо, и наступили московские розовые сумерки. Свет мы не зажигали. И было непривычно тихо, по воскресеньям на Садовом машин мало.
Тонино и Лора спрашивали, почему я уже два года не снимаю. Я говорил, что в трамвай новой жизни не сумел пересесть и теперь еду на подножке. Без билета. И что ничего не понимаю в этой новой жизни.
Тонино сказал: “У тебя много историй. Напиши книжку. Потом, если захочешь, сними по ней фильм”. Книжку я написал и назвал ее “Безбилетный пассажир”. Первая серия. А посвятил ее Лоре и Тонино. Я их очень люблю.
Кодекс дружбы
Лет двадцать пять тому назад у меня было что-то типа инфаркта. И я попал в больницу к молодому профессору Дато Иоселиани, с которым меня познакомили мои друзья Володя Бураковский (Дато — ученик академика Бураковского) и Женя Примаков. Дато меня вылечил. И по этому случаю подарил мне что-то, пригласил друзей, и его жена Гуранда угостила всех шикарным ужином. Потом он много раз меня лечил, и каждый раз что-то дарил, созывал друзей и угощал. (Иногда дома, иногда в ресторане.) И когда он лечил моих родственников или знакомых, или знакомых моих знакомых, он тоже мне что-нибудь дарил и угощал. Однажды у него на приеме была наша собачка Липочка (сегодня профессор Давид Иоселиани — главный кардиолог Москвы). Он ее прослушал, сказал, что она здорова, и угостил нас с Галей ужином. Правда, ничего не подарил и друзей не созывал. Недавно он лечил мою правнучку, внучку Коли Сашеньку… Прошла неделя. Другая. А он до сих пор ничего мне не подарил и никуда не пригласил. Я жду. В дружбе важны мелочи. Если уж так повелось, что он лечит меня, дарит что-то и угощает обедом, так не надо ничего менять! А то неправильно как-то получается.
Но я вспомнил слова другого моего друга, Гамзатова: “Если верный конь споткнулся на дороге, не вини коня, вини дорогу”.
И простил его.
Жена Галя. Собачка Зон Мирекл Олимпия,
кот Афоня, кот Шкет. Я и сосед Рост
Галя была на фестивале в Варне, когда вернулась, спросила: “Ругаться не будешь?” — достала из сумки нечто: два глаза, два уха и хвостик, как ниточка, — котенок грамм на сорок. И назвала Галя котенка — Ангел. Но пришел Юра Рост и сказал:
— Какой же это ангел?! Это типичный Афоня. (У котенка на мордочке было коричневое пятно.)
Сейчас Афоня взрослый, солидный, огромный кот и держится с таким достоинством, что так и просится называть его Афанасий Георгиевич.
Как и все в возрасте, Афоня консерватор.
Второй наш кот — Шкет среднего роста (как и я). Он прост в общении и демократ.
Шкет появился у нас лет через пять после Афони. Кто-то куда-то уезжал и оставил нам кота, как его зовут, забыли спросить, я его назвал Шкет (так звал меня отец).
Шкет кот дотошный, он изучил все. Он даже знает, что у меня лежит в столе в запертом ящике, потому что не было случая, чтобы Шкет не появился, когда я открываю что-нибудь, и не заглянул туда. Когда приносят пенсию, он прыгает на комод и смотрит на ведомость — какая у кого пенсия. А как-то когда от