лся пешком на одиннадцатый этаж. И всю дорогу думал: “Я маленький и он маленький, я с усами и он с усами, я в очках и он в очках. Но я лысый — а у него шевелюра! Неужели трудно запомнить?!”
Недавно я ездил в Дом кино. Остановил частника и попросил отвезти на Васильевскую. Сел в машину, спросил:
— Сколько?
Он не ответил. “Ну ладно, — думаю, — доедем, там поторгуюсь”. Едем. Я завел разговор на тему: “какие нынче настали времена”. Он молчит, смотрит перед собой. Даже не глянул ни разу в мою сторону. Ну, думаю: этот тип, очевидно, недолюбливает лиц кавказской национальности. Что ж, дело хозяйское.
Подъехали к Дому кино.
— Вот здесь остановите, — говорю я.
— Сам знаю, — зло сказал шофер. Это было первое слово, которое он произнес.
Остановились. Спрашиваю:
— Будьте любезны, назовите сумму, сколько я вам должен заплатить?
— Нисколько, — процедил он. — Я вас узнал. Мне ваши фильмы нравятся.
Тут-то я и понял: он злился, что время на меня тратит, а деньги взять не может. От любви к киноискусству.
Чем ему нравятся мои фильмы, я на всякий случай не спросил, а то вдруг он сказал бы, что глубиной, вдумчивостью, и пришлось бы платить. (Вид у водителя был умный и интеллигентный.)
Внучка принесла газету. На первой странице статья обо мне, с фотографией. На фотографии — Марлен Мартынович Хуциев.
Я и Станиславский
Когда я был маленький, я заболел малярией. Доктор выписал мне таблетки и сказал маме, что когда я буду делать пи-пи, струйка у меня будет синяя и чтобы мы не пугались. Так оно и должно быть от этого лекарства. Приехала Верико и повела меня в театр МХАТ, на дневной детский спектакль “Синяя птица”. Верико там раньше работала, ее все знали, и поэтому нас пустили без билетов и посадили в ложу.
Спектакль был мировой! Я и сейчас хорошо помню, как ловко Сахар ломал пальцы и получались леденцы, а Хлеб отрезал кусочек булки от живота.
В антракте Верико повела меня за кулисы и познакомила с Сахарной Головой и Хлебом, оказалось, что они ее приятели, с которыми она училась в студии Станиславского. Они начали вспоминать молодость, а мне захотелось пописать. Хлеб повел меня и показал, где туалет. Сам туалет, чистый и светлый, поразил меня не меньше чем спектакль. (Такой чистый и светлый туалет я увидел только через четверть века на фестивале в Карловых Варах.)
Я достал из штанишек кутушку — так называла эту часть тела моя бабушка, — встал на цыпочки, нацелился и пустил струйку в писсуар.
— Не верю, — слышу, сказал кто-то сзади.
Оглянулся.
За мной стоял старый дяденька в пенсне — тот, чей большой портрет висел в вестибюле.
Поначалу я хотел написать, что эту известную реплику сказал не Константин Сергеевич Станиславский, а кто-нибудь другой из основателей — Немирович- Данченко, Качалов или Ливанов, — было бы более правдоподобно. Но решил — не поверят, ну и пусть! И оставил все, как было на самом деле.
Афоня
В Госкино мне дали почитать сценарий Александра Бородянского: “Про Борщова, слесаря-сантехника ЖЭКа № 2”. Сюжет был жесткий, с печальным концом. Сценарий мне понравился. (После фильмов “Не горюй!” и “Совсем пропащий” мне, как всегда, хотелось снять что-то совершенно иное.)
Я встретился с Бородянским, мы поговорили, поняли, что понимаем друг друга, и сели работать.
Работали мы несколько месяцев, а в итоге чуть-чуть изменилась интонация, кое-где сместились акценты, и появилось но
Недавно я ездил в Дом кино. Остановил частника и попросил отвезти на Васильевскую. Сел в машину, спросил:
— Сколько?
Он не ответил. “Ну ладно, — думаю, — доедем, там поторгуюсь”. Едем. Я завел разговор на тему: “какие нынче настали времена”. Он молчит, смотрит перед собой. Даже не глянул ни разу в мою сторону. Ну, думаю: этот тип, очевидно, недолюбливает лиц кавказской национальности. Что ж, дело хозяйское.
Подъехали к Дому кино.
— Вот здесь остановите, — говорю я.
— Сам знаю, — зло сказал шофер. Это было первое слово, которое он произнес.
Остановились. Спрашиваю:
— Будьте любезны, назовите сумму, сколько я вам должен заплатить?
— Нисколько, — процедил он. — Я вас узнал. Мне ваши фильмы нравятся.
Тут-то я и понял: он злился, что время на меня тратит, а деньги взять не может. От любви к киноискусству.
Чем ему нравятся мои фильмы, я на всякий случай не спросил, а то вдруг он сказал бы, что глубиной, вдумчивостью, и пришлось бы платить. (Вид у водителя был умный и интеллигентный.)
Внучка принесла газету. На первой странице статья обо мне, с фотографией. На фотографии — Марлен Мартынович Хуциев.
Я и Станиславский
Когда я был маленький, я заболел малярией. Доктор выписал мне таблетки и сказал маме, что когда я буду делать пи-пи, струйка у меня будет синяя и чтобы мы не пугались. Так оно и должно быть от этого лекарства. Приехала Верико и повела меня в театр МХАТ, на дневной детский спектакль “Синяя птица”. Верико там раньше работала, ее все знали, и поэтому нас пустили без билетов и посадили в ложу.
Спектакль был мировой! Я и сейчас хорошо помню, как ловко Сахар ломал пальцы и получались леденцы, а Хлеб отрезал кусочек булки от живота.
В антракте Верико повела меня за кулисы и познакомила с Сахарной Головой и Хлебом, оказалось, что они ее приятели, с которыми она училась в студии Станиславского. Они начали вспоминать молодость, а мне захотелось пописать. Хлеб повел меня и показал, где туалет. Сам туалет, чистый и светлый, поразил меня не меньше чем спектакль. (Такой чистый и светлый туалет я увидел только через четверть века на фестивале в Карловых Варах.)
Я достал из штанишек кутушку — так называла эту часть тела моя бабушка, — встал на цыпочки, нацелился и пустил струйку в писсуар.
— Не верю, — слышу, сказал кто-то сзади.
Оглянулся.
За мной стоял старый дяденька в пенсне — тот, чей большой портрет висел в вестибюле.
Поначалу я хотел написать, что эту известную реплику сказал не Константин Сергеевич Станиславский, а кто-нибудь другой из основателей — Немирович- Данченко, Качалов или Ливанов, — было бы более правдоподобно. Но решил — не поверят, ну и пусть! И оставил все, как было на самом деле.
Афоня
В Госкино мне дали почитать сценарий Александра Бородянского: “Про Борщова, слесаря-сантехника ЖЭКа № 2”. Сюжет был жесткий, с печальным концом. Сценарий мне понравился. (После фильмов “Не горюй!” и “Совсем пропащий” мне, как всегда, хотелось снять что-то совершенно иное.)
Я встретился с Бородянским, мы поговорили, поняли, что понимаем друг друга, и сели работать.
Работали мы несколько месяцев, а в итоге чуть-чуть изменилась интонация, кое-где сместились акценты, и появилось но