и.
Оказалось, звали, чтобы показать вторую серию.
А в тот день в “Лужниках” наши футболисты должны были играть с Бразилией. Матч века! Режиссер Владимир Наумов подошел ко мне перед просмотром и спросил, есть ли у меня билеты. Я сказал, что билетов у меня нет. Тогда он предложил подойти к Леониду Ильичу Брежневу и попросить его взять нас с собой: “С Брежневым и без билета пропустят!” А в том, что Брежнев поедет на этот матч, мы не сомневались — все знали, что Леонид Ильич страстный любитель футбола.
Леонид Ильич взять нас с собой согласился, но предупредил, что сразу после просмотра мы должны оказаться рядом с ним — ждать он никого не будет: “На такие матчи грех опаздывать!”
Вторая серия фильма была уже не о том, как было плохо тогда, а о том, как стало хорошо теперь. Когда фильм закончился и зажегся свет, Хрущев вышел к экрану и сказал, что он попросил специально показать этот фильм, потому что в нем показаны и нищета, и разруха, и голод, но в то же время не забыты и достижения.
— Разве это лакировка? Нет! Это и есть настоящий социалистический реализм! И кто это кино создал? Наши маститые мастера? Нет! Это кино сняли наши немецкие друзья! Прошу вас, сюда, товарищи Трандайки!
К экрану вышли режиссеры фильма — муж и жена Трандайки, высокие, сухопарые и напуганные.
— Давайте поприветствуем их! — сказал Хрущев и стал хлопать в ладоши.
И мы стали хлопать в ладоши. А Суслов (главный идеолог страны) встал и стал аплодировать стоя. И все встали. И так аплодировали, пока Хрущев не сказал:
— Садитесь, товарищи.
Все сели. А Хрущев сказал:
— Леонид Ильич, приступай!
К экрану быстрым шагом вышел Брежнев (он тогда был председателем Президиума Верховного Совета) и очень быстро зачитал Указ о награждении режиссеров фильма Трандайков за правдивое отображение истории орденами Ленина. Все снова встали и зааплодировали. А Брежнев быстро подошел к Трандайкам, быстро вручил им коробочки с орденами, быстро поздравил, быстро поцеловал в губы и мужа, и жену и быстро пошел к выходу.
А за Брежневым — Володя Наумов. “Уедут!” — запаниковал я. И стал пробираться к выходу: “Извините”. “Простите”.
Я бы догнал Брежнева с Наумовым. Но, когда проходил мимо Хрущева, Никита Сергеевич обернулся к залу и сказал:
— Нет, я все-таки скажу пару слов. Сядьте, товарищи!
Он слегка подтолкнул меня в грудь, и я оказался в кресле, прямо перед ним.
И Хрущев начал говорить.
“Ну, все! Без меня уедут!” — понял я и очень огорчился.
Говорил он почти четыре часа. Он стоял очень близко, почти касаясь коленками моих колен, и когда заканчивал какую-нибудь фразу, смотрел на меня и ждал реакции: ему нужен был собеседник, и этим собеседником стал я.
Быть собеседником Хрущева оказалось очень непросто. К примеру, Никита Сергеевич говорит:
— Некоторые утверждают, что мы затеяли всю эту идеологическую возню, потому что в стране хлеба не хватает! — Смотрит на меня и спрашивает: — А?
И я не знаю, что делать, потому что понимаю: если отрицательно покачаю головой, то получится, что хлеба в стране нет — и кино мне больше снимать не дадут! А если кивну утвердительно, то опять-таки получится, что хлеба в стране нет — и мне все равно кино снимать не дадут! Что делать, я так и не придумал и горько вздохнул. (Очереди за хлебом тогда выстраивались с пяти утра.)
Вопросов такого типа Никита Сергеевич задал немало, и я каждый раз горько вздыхал. Причем сове
Оказалось, звали, чтобы показать вторую серию.
А в тот день в “Лужниках” наши футболисты должны были играть с Бразилией. Матч века! Режиссер Владимир Наумов подошел ко мне перед просмотром и спросил, есть ли у меня билеты. Я сказал, что билетов у меня нет. Тогда он предложил подойти к Леониду Ильичу Брежневу и попросить его взять нас с собой: “С Брежневым и без билета пропустят!” А в том, что Брежнев поедет на этот матч, мы не сомневались — все знали, что Леонид Ильич страстный любитель футбола.
Леонид Ильич взять нас с собой согласился, но предупредил, что сразу после просмотра мы должны оказаться рядом с ним — ждать он никого не будет: “На такие матчи грех опаздывать!”
Вторая серия фильма была уже не о том, как было плохо тогда, а о том, как стало хорошо теперь. Когда фильм закончился и зажегся свет, Хрущев вышел к экрану и сказал, что он попросил специально показать этот фильм, потому что в нем показаны и нищета, и разруха, и голод, но в то же время не забыты и достижения.
— Разве это лакировка? Нет! Это и есть настоящий социалистический реализм! И кто это кино создал? Наши маститые мастера? Нет! Это кино сняли наши немецкие друзья! Прошу вас, сюда, товарищи Трандайки!
К экрану вышли режиссеры фильма — муж и жена Трандайки, высокие, сухопарые и напуганные.
— Давайте поприветствуем их! — сказал Хрущев и стал хлопать в ладоши.
И мы стали хлопать в ладоши. А Суслов (главный идеолог страны) встал и стал аплодировать стоя. И все встали. И так аплодировали, пока Хрущев не сказал:
— Садитесь, товарищи.
Все сели. А Хрущев сказал:
— Леонид Ильич, приступай!
К экрану быстрым шагом вышел Брежнев (он тогда был председателем Президиума Верховного Совета) и очень быстро зачитал Указ о награждении режиссеров фильма Трандайков за правдивое отображение истории орденами Ленина. Все снова встали и зааплодировали. А Брежнев быстро подошел к Трандайкам, быстро вручил им коробочки с орденами, быстро поздравил, быстро поцеловал в губы и мужа, и жену и быстро пошел к выходу.
А за Брежневым — Володя Наумов. “Уедут!” — запаниковал я. И стал пробираться к выходу: “Извините”. “Простите”.
Я бы догнал Брежнева с Наумовым. Но, когда проходил мимо Хрущева, Никита Сергеевич обернулся к залу и сказал:
— Нет, я все-таки скажу пару слов. Сядьте, товарищи!
Он слегка подтолкнул меня в грудь, и я оказался в кресле, прямо перед ним.
И Хрущев начал говорить.
“Ну, все! Без меня уедут!” — понял я и очень огорчился.
Говорил он почти четыре часа. Он стоял очень близко, почти касаясь коленками моих колен, и когда заканчивал какую-нибудь фразу, смотрел на меня и ждал реакции: ему нужен был собеседник, и этим собеседником стал я.
Быть собеседником Хрущева оказалось очень непросто. К примеру, Никита Сергеевич говорит:
— Некоторые утверждают, что мы затеяли всю эту идеологическую возню, потому что в стране хлеба не хватает! — Смотрит на меня и спрашивает: — А?
И я не знаю, что делать, потому что понимаю: если отрицательно покачаю головой, то получится, что хлеба в стране нет — и кино мне больше снимать не дадут! А если кивну утвердительно, то опять-таки получится, что хлеба в стране нет — и мне все равно кино снимать не дадут! Что делать, я так и не придумал и горько вздохнул. (Очереди за хлебом тогда выстраивались с пяти утра.)
Вопросов такого типа Никита Сергеевич задал немало, и я каждый раз горько вздыхал. Причем сове