— вздохнул Андрей.
— Вот и напиши.
И я спросил у портье, можно ли воспользоваться пианино в ресторане, пока там никого нет.
— Зачем вам ресторан? Синьор Луиджи велел, если понадобится инструмент, открыть для вас зал “Карузо”.
Портье взял ключ и отвел нас в небольшой полукруглый зал, где стояли кресла, белый рояль, а на стене висела медная дощечка: “В этом зале в 1919 году пел Энрико Карузо”.
Андрей сел за рояль, а я пошел спать.
Вечером меня разбудил Валера и спросил, не знаю ли я, где Петров. Я сказал: “Думаю, что знаю”.
И не ошибся. Андрей все еще сидел в зале Карузо за белым роялем.
— У тебя совесть есть? — возмутился Валера. — Человек первый раз в Италии, а ты его усадил в гостинице на целый день!
— Гия Канчели всегда говорит, что Данелия садист и тиран, — наябедничал Андрей.
— Значит, он разбирается в людях. Ладно, пойду, скажу Сизову, что великий Андрей Петров жив, здоров и уже вовсю вкалывает.
Валера ушел.
— Послушай, что получилось, — Андрей сыграл и пропел, читая слова по бумажке. (Поет Андрей Петров — прости меня, Андрюша, — не очень.)
— Ну что?
— Замечательно! После Энрико Карузо в этом зале вряд ли кто-нибудь пел лучше!
— Я спрашиваю, как мелодия?
— Неплохо. Но я бы еще поискал. (Фраза, которую я произношу всегда.)
— Ну не успею я! Не напишу я за пять минут шлягер!
— Дай-ка слова. — Я посмотрел текст и, благо итальянский читается, как пишется, вспомнил:
— Ты куда-нибудь вставил вальс, который мы выкинули из фильма “Тридцать три”?
К фильму “Тридцать три” Андрей написал вальс, очень мелодичный, нежный. Но, сколько я его ни пытался вставить в фильм, он никак не сочетался с тем, что происходило на экране.
— Кажется, нет.
— Сыграй. Я думаю, он может подойти.
Андрей сыграл и спел. Слова легли как родные.
— Все! Иди смотри Вечный город, маэстро Андрюша! Заслужил!
Я позвонил Вивьен. Трубку взяла старушка Роза, она сказала, что Вивьен нет, и спросила, что передать. Я сказал, что песню для Лолы маэстро написал и что ноты я оставлю у портье, пусть кто-нибудь их заберет.
Галстук для маэстро
Утром, когда я завтракал, ко мне подошел официант и сказал, что какие-то две дамы спрашивают синьора Петрова. В баре ждали Вивьен и Наташка.
— А где маэстро Андрюша? — спросила Вивьен.
— Маэстро Андрюша осматривает Рим.
— Скажи ему, что музыка — бене! — сказала Наташка и протянула мне красивую плоскую коробку:
— Отдай маэстро.
— Что это?
— Галстук! — сказала Наташка. — Старушка Роза сказала: “От человека зависит, быть войне или нет на этой планете, а на нем галстук за двадцать центов!” Это — “Армани”! Только ты отдай — мы проверим!
Галстук я отдал.
— Напрасно ты его взял, — сказал Андрей. — Зачем мне такой пижонский галстук?
Но через пятнадцать лет в программе “Время” я увидел, что когда в Кремле Брежнев вручал композитору Петрову орден, на юбиляре красовался галстук от “Армани”, который подарили благодарные римские проститутки за выкинутый вальс из фильма “Тридцать три”!
Любовь
Я был молод и был влюблен. Она тоже. Звала она меня “Гий”, потому что считала, что “Гия” это женское имя. Мы каждый день встречались, ходили в кино или гуляли по улицам. Была зима, но на танцы или куда-нибудь еще мы пойти не могли: отец у Вали был строгий и запирал ее платья (их было два). И снять
— Вот и напиши.
И я спросил у портье, можно ли воспользоваться пианино в ресторане, пока там никого нет.
— Зачем вам ресторан? Синьор Луиджи велел, если понадобится инструмент, открыть для вас зал “Карузо”.
Портье взял ключ и отвел нас в небольшой полукруглый зал, где стояли кресла, белый рояль, а на стене висела медная дощечка: “В этом зале в 1919 году пел Энрико Карузо”.
Андрей сел за рояль, а я пошел спать.
Вечером меня разбудил Валера и спросил, не знаю ли я, где Петров. Я сказал: “Думаю, что знаю”.
И не ошибся. Андрей все еще сидел в зале Карузо за белым роялем.
— У тебя совесть есть? — возмутился Валера. — Человек первый раз в Италии, а ты его усадил в гостинице на целый день!
— Гия Канчели всегда говорит, что Данелия садист и тиран, — наябедничал Андрей.
— Значит, он разбирается в людях. Ладно, пойду, скажу Сизову, что великий Андрей Петров жив, здоров и уже вовсю вкалывает.
Валера ушел.
— Послушай, что получилось, — Андрей сыграл и пропел, читая слова по бумажке. (Поет Андрей Петров — прости меня, Андрюша, — не очень.)
— Ну что?
— Замечательно! После Энрико Карузо в этом зале вряд ли кто-нибудь пел лучше!
— Я спрашиваю, как мелодия?
— Неплохо. Но я бы еще поискал. (Фраза, которую я произношу всегда.)
— Ну не успею я! Не напишу я за пять минут шлягер!
— Дай-ка слова. — Я посмотрел текст и, благо итальянский читается, как пишется, вспомнил:
— Ты куда-нибудь вставил вальс, который мы выкинули из фильма “Тридцать три”?
К фильму “Тридцать три” Андрей написал вальс, очень мелодичный, нежный. Но, сколько я его ни пытался вставить в фильм, он никак не сочетался с тем, что происходило на экране.
— Кажется, нет.
— Сыграй. Я думаю, он может подойти.
Андрей сыграл и спел. Слова легли как родные.
— Все! Иди смотри Вечный город, маэстро Андрюша! Заслужил!
Я позвонил Вивьен. Трубку взяла старушка Роза, она сказала, что Вивьен нет, и спросила, что передать. Я сказал, что песню для Лолы маэстро написал и что ноты я оставлю у портье, пусть кто-нибудь их заберет.
Галстук для маэстро
Утром, когда я завтракал, ко мне подошел официант и сказал, что какие-то две дамы спрашивают синьора Петрова. В баре ждали Вивьен и Наташка.
— А где маэстро Андрюша? — спросила Вивьен.
— Маэстро Андрюша осматривает Рим.
— Скажи ему, что музыка — бене! — сказала Наташка и протянула мне красивую плоскую коробку:
— Отдай маэстро.
— Что это?
— Галстук! — сказала Наташка. — Старушка Роза сказала: “От человека зависит, быть войне или нет на этой планете, а на нем галстук за двадцать центов!” Это — “Армани”! Только ты отдай — мы проверим!
Галстук я отдал.
— Напрасно ты его взял, — сказал Андрей. — Зачем мне такой пижонский галстук?
Но через пятнадцать лет в программе “Время” я увидел, что когда в Кремле Брежнев вручал композитору Петрову орден, на юбиляре красовался галстук от “Армани”, который подарили благодарные римские проститутки за выкинутый вальс из фильма “Тридцать три”!
Любовь
Я был молод и был влюблен. Она тоже. Звала она меня “Гий”, потому что считала, что “Гия” это женское имя. Мы каждый день встречались, ходили в кино или гуляли по улицам. Была зима, но на танцы или куда-нибудь еще мы пойти не могли: отец у Вали был строгий и запирал ее платья (их было два). И снять