благороднее и лучше, чем запах "Столичной",
которую Шура покупает в Петербургских ларьках и магазинах. Помимо
алкогольных запахов, я обнаружил, повторяю, очень невыразительные запахи
Лысого, чьи-то еще (вероятно, грузчиков), и запах незнакомых мне денег
вперемешку с запахами сотен неизвестных Людей, когда-либо державших эти
деньги в своих руках...
Запах этот шел от одной из верхних коробок, и не успел я сообразить из
какой, как вдруг услышал негромкие шаги, и уже в следующую секунду увидел,
как Лысый отстегивает заднюю брезентовую полость фургона. Откинув ее в
сторону, Лысый осторожно и неторопливо огляделся по сторонам, убедился, что
его никто не видит, и очень ловко вскочил в фургон, плотно задернув за собою
заднюю брезентовую полость.
Я подумал, что мне лучше и безопаснее всего не информировать Лысого о
своем присутствии в его фургоне и не бросаться к нему навстречу с радостным
мурлыканьем. Я затаился между коробками, сохраняя за собой превосходную
возможность обзора. И побега.
Лысый вытащил из кармана куртки маленький фонарь (вот оно,
несовершенство Человеческих возможностей! Мне, например, фонарь в темноте -
как рыбе зонтик...) и полез наверх под самый брезентовый потолок, откуда,
как мне казалось, и идет запах незнакомых мне денег.
И действительно, Лысый нащупал одну из верхних коробок, перевернул ее,
отклеил со дна коробки первый слой картона и вынул оттуда две нетолстые
пачки зеленых денег. Я присмотрелся - доллары.
Вот доллары я даже очень хорошо знал. Один Шурин Знакомый еще по армии,
а потом и по университету, быстро разбогател. Как говорил Шура - "на первой
клубнике и ранних помидорах". Помню, как этот Знакомый несколько раз
приезжал к нам с зернистой икрой, которую я не ем, и с французским
шампанским, которого не пьет Шура. Этот тип был шумным, наглым и хвастливым,
и я видел, что Шуре он неприятен. Когда он уходил от нас, Шура всегда что-то
вяло мямлил мне об "армейском братстве", о "студенческой дружбе" и еще
что-то очень маловразумительное, во что Шура, по-моему, уже давно и сам не
верил. Потом Знакомый решил свалить в Америку. Купил документы - будто бы он
еврей и жутко страдает от антисемитизма - что было абсолютно беззастенчивым
враньем: достаточно было посмотреть на его рязанскую харю, - и получил из
легковерной Америки вызов, как он теперь выражался, "на всю мишпуху".
Бывшему генералу КГБ - ныне Президенту огромного банка, он загнал свою
роскошную Комаровскую дачу, бывшему второму секретарю горкома партии -- ныне
Генеральному директору совместного российско-шведско-германского
предприятия, он продал квартиру на Невском, а "Волгу" какому-то рыночному
боссу. И в ожидании визы поселился у кого-то за городом. Сто тысяч долларов
он сумел переправить, как он говорил, "за бугор", а остаток в тридцать пять
тысяч привез к нам и передал их на хранение Шуре Плоткину, заявив, что такую
сумму он может доверить только моему Шуре. Ибо все остальные его друзья -
жулики и прохвосты!
- Я не государства боюсь, не ментов, - сказал он тогда Шуре. -- На
сегодняшнее государство я болт положил, а ментов покупаю, как хочу. Я боюсь
обыкновенного пошлого рэкета. Они за пять долларов кому угодно глотку
перережут. А тут - тридцать пять тысяч!..
- М-да... - сказал тогда Шура и посмотрел на меня.
- Представляешь, Шурик,
которую Шура покупает в Петербургских ларьках и магазинах. Помимо
алкогольных запахов, я обнаружил, повторяю, очень невыразительные запахи
Лысого, чьи-то еще (вероятно, грузчиков), и запах незнакомых мне денег
вперемешку с запахами сотен неизвестных Людей, когда-либо державших эти
деньги в своих руках...
Запах этот шел от одной из верхних коробок, и не успел я сообразить из
какой, как вдруг услышал негромкие шаги, и уже в следующую секунду увидел,
как Лысый отстегивает заднюю брезентовую полость фургона. Откинув ее в
сторону, Лысый осторожно и неторопливо огляделся по сторонам, убедился, что
его никто не видит, и очень ловко вскочил в фургон, плотно задернув за собою
заднюю брезентовую полость.
Я подумал, что мне лучше и безопаснее всего не информировать Лысого о
своем присутствии в его фургоне и не бросаться к нему навстречу с радостным
мурлыканьем. Я затаился между коробками, сохраняя за собой превосходную
возможность обзора. И побега.
Лысый вытащил из кармана куртки маленький фонарь (вот оно,
несовершенство Человеческих возможностей! Мне, например, фонарь в темноте -
как рыбе зонтик...) и полез наверх под самый брезентовый потолок, откуда,
как мне казалось, и идет запах незнакомых мне денег.
И действительно, Лысый нащупал одну из верхних коробок, перевернул ее,
отклеил со дна коробки первый слой картона и вынул оттуда две нетолстые
пачки зеленых денег. Я присмотрелся - доллары.
Вот доллары я даже очень хорошо знал. Один Шурин Знакомый еще по армии,
а потом и по университету, быстро разбогател. Как говорил Шура - "на первой
клубнике и ранних помидорах". Помню, как этот Знакомый несколько раз
приезжал к нам с зернистой икрой, которую я не ем, и с французским
шампанским, которого не пьет Шура. Этот тип был шумным, наглым и хвастливым,
и я видел, что Шуре он неприятен. Когда он уходил от нас, Шура всегда что-то
вяло мямлил мне об "армейском братстве", о "студенческой дружбе" и еще
что-то очень маловразумительное, во что Шура, по-моему, уже давно и сам не
верил. Потом Знакомый решил свалить в Америку. Купил документы - будто бы он
еврей и жутко страдает от антисемитизма - что было абсолютно беззастенчивым
враньем: достаточно было посмотреть на его рязанскую харю, - и получил из
легковерной Америки вызов, как он теперь выражался, "на всю мишпуху".
Бывшему генералу КГБ - ныне Президенту огромного банка, он загнал свою
роскошную Комаровскую дачу, бывшему второму секретарю горкома партии -- ныне
Генеральному директору совместного российско-шведско-германского
предприятия, он продал квартиру на Невском, а "Волгу" какому-то рыночному
боссу. И в ожидании визы поселился у кого-то за городом. Сто тысяч долларов
он сумел переправить, как он говорил, "за бугор", а остаток в тридцать пять
тысяч привез к нам и передал их на хранение Шуре Плоткину, заявив, что такую
сумму он может доверить только моему Шуре. Ибо все остальные его друзья -
жулики и прохвосты!
- Я не государства боюсь, не ментов, - сказал он тогда Шуре. -- На
сегодняшнее государство я болт положил, а ментов покупаю, как хочу. Я боюсь
обыкновенного пошлого рэкета. Они за пять долларов кому угодно глотку
перережут. А тут - тридцать пять тысяч!..
- М-да... - сказал тогда Шура и посмотрел на меня.
- Представляешь, Шурик,