Он стал отыскивать в нем бездну недостатков" (стр. 18 второй
части "Мертвых душ").
А вследствие того:
"Какой-то злой дух толкал его сделать что-нибудь неприятное Федору
Федоровичу. Он на то наискивался с каким-то особым наслаждением и в том
успел. Раз поговорил он с ним до того крупно, что ему объявлено было от
начальства либо просить извинения, либо выходить в отставку. Дядя,
действительный статский советник (определивший Тентетникова на службу),
приехал к нему перепуганный и умоляющий: "Ради самого Христа! Помилуй,
Андрей Иванович, что это ты делаешь? Оставлять так выгодно начатый карьер
из-за того только, что попался не такой, как хочется, начальник. Помилуй,
что ты? Ведь если на это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался.
Образумься, отринь гордость, самолюбие, поезжай и объяснись с ним".
"Не в том дело, дядюшка, сказал племянник. Мне не трудно попросить у
него извинения. Я виноват; он начальник, и не следовало так говорить с ним.
Но дело вот в чем: у меня есть другая служба: триста душ крестьян, именье в
расстройстве, управляющий дурак... Что вы думаете? Если я позабочусь о
сохраненьи, сбереженьи и улучшеньи участи вверенных мне людей и представлю
государству триста исправнейших, трезвых, работящих подданных" (стр. 19 и 20
второй части "Мертвых душ").
Словом, Тентетников избирает другую деятельность, в которой - увы! -
оказывается та же благородная мысль и энергия в начинании и та же слабость и
отсутствие упорства в исполнении; а затем следует полное отрицание от
предпринятого труда - и начинается жизнь байбака, небокоптителя. Но это не
было полным омертвением: при всей видимой внешней недеятельности в душе
Тентетникова чутко живут все нравственные потребности хорошей и развитой
натуры. В своей апатии он обдумывает еще великое сочинение о России; в нем
не угасло еще честолюбие - этот рычаг-двигатель большей части великих
человеческих дел.
"Когда привозила почта газеты и журналы (говорит автор) и попадалось
ему в печати знакомое имя прежнего товарища, уже преуспевшего на видном
поприще государственной службы, или приносившего посильную дань наукам и
делу всемирному, тайная, тихая грусть подступала ему под сердце, и скорбная
безмолвно грустная, тихая жалоба на бездействие свое прорывалась невольно.
Тогда противной и гадкой казалась ему жизнь его. С необыкновенной силою
воскресало пред ним школьное минувшее время и представал вдруг, как живой,
Александр Петрович... и градом лились из глаз его слезы..." (стр. 28 и 29
второй части "Мертвых душ").
Наконец в сердце его закрадывается что-то похожее на любовь, но и тут
кончилось ничем, и не столько по апатии, а из того же тонкого самолюбия. Он
влюбился в дочь генерала Бетрищева. Генерал принимал сначала Тентетникова
довольно хорошо и радушно, потом позволил себе несколько фамильярный тон и
стал относиться к нему свысока, говоря: любезнейший, послушай, братец, и
один раз сказал даже ты. Тентетников не вынес этого.
"Скрепя сердце и стиснув зубы, он, однако же, имел присутствие духа
сказать необыкновенно учтивым и мягким голосом, между тем как пятна
выступили на лице его и все внутри его кипело: "Я благодарю вас, генерал, за
расположение. Словом: ты, вы меня вызываете на тесную дружбу, обязывая и
меня говорить вам ты. Но различие в летах препятствует такому фам
части "Мертвых душ").
А вследствие того:
"Какой-то злой дух толкал его сделать что-нибудь неприятное Федору
Федоровичу. Он на то наискивался с каким-то особым наслаждением и в том
успел. Раз поговорил он с ним до того крупно, что ему объявлено было от
начальства либо просить извинения, либо выходить в отставку. Дядя,
действительный статский советник (определивший Тентетникова на службу),
приехал к нему перепуганный и умоляющий: "Ради самого Христа! Помилуй,
Андрей Иванович, что это ты делаешь? Оставлять так выгодно начатый карьер
из-за того только, что попался не такой, как хочется, начальник. Помилуй,
что ты? Ведь если на это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался.
Образумься, отринь гордость, самолюбие, поезжай и объяснись с ним".
"Не в том дело, дядюшка, сказал племянник. Мне не трудно попросить у
него извинения. Я виноват; он начальник, и не следовало так говорить с ним.
Но дело вот в чем: у меня есть другая служба: триста душ крестьян, именье в
расстройстве, управляющий дурак... Что вы думаете? Если я позабочусь о
сохраненьи, сбереженьи и улучшеньи участи вверенных мне людей и представлю
государству триста исправнейших, трезвых, работящих подданных" (стр. 19 и 20
второй части "Мертвых душ").
Словом, Тентетников избирает другую деятельность, в которой - увы! -
оказывается та же благородная мысль и энергия в начинании и та же слабость и
отсутствие упорства в исполнении; а затем следует полное отрицание от
предпринятого труда - и начинается жизнь байбака, небокоптителя. Но это не
было полным омертвением: при всей видимой внешней недеятельности в душе
Тентетникова чутко живут все нравственные потребности хорошей и развитой
натуры. В своей апатии он обдумывает еще великое сочинение о России; в нем
не угасло еще честолюбие - этот рычаг-двигатель большей части великих
человеческих дел.
"Когда привозила почта газеты и журналы (говорит автор) и попадалось
ему в печати знакомое имя прежнего товарища, уже преуспевшего на видном
поприще государственной службы, или приносившего посильную дань наукам и
делу всемирному, тайная, тихая грусть подступала ему под сердце, и скорбная
безмолвно грустная, тихая жалоба на бездействие свое прорывалась невольно.
Тогда противной и гадкой казалась ему жизнь его. С необыкновенной силою
воскресало пред ним школьное минувшее время и представал вдруг, как живой,
Александр Петрович... и градом лились из глаз его слезы..." (стр. 28 и 29
второй части "Мертвых душ").
Наконец в сердце его закрадывается что-то похожее на любовь, но и тут
кончилось ничем, и не столько по апатии, а из того же тонкого самолюбия. Он
влюбился в дочь генерала Бетрищева. Генерал принимал сначала Тентетникова
довольно хорошо и радушно, потом позволил себе несколько фамильярный тон и
стал относиться к нему свысока, говоря: любезнейший, послушай, братец, и
один раз сказал даже ты. Тентетников не вынес этого.
"Скрепя сердце и стиснув зубы, он, однако же, имел присутствие духа
сказать необыкновенно учтивым и мягким голосом, между тем как пятна
выступили на лице его и все внутри его кипело: "Я благодарю вас, генерал, за
расположение. Словом: ты, вы меня вызываете на тесную дружбу, обязывая и
меня говорить вам ты. Но различие в летах препятствует такому фам