написал в купальне. Но с годами эта легкость
в работе исчезла.
Лермонтов писал свои стихи на чем попало. Все кажется, что они сразу
слагались у него в сознании, пели у него в душе и он потом только наспех
записывал их без поправок.
Алексей Толстой мог писать, если перед ним лежала стопа чистой, хорошей
бумаги. Он признавался, что, садясь за письменный стол, часто не знал, о чем
он будет писать. У него в голове была одна какая-нибудь живописная
подробность. Он начинал с нее, и она постепенно вытаскивала за собой, как за
волшебную нитку, все повествование.
Рабочее состояние, вдохновение Толстой называл по-своему - накатом. "Если
накатит, - говорил он, - то я пишу быстро. Ну, а если не накатит, тогда надо
бросать".
Конечно, Толстой был в значительной степени импровизатором. Мысль у него
опережала руку.
Все писатели, должно быть, знают то замечательное состояние во время
работы, когда новая мысль или картина появляются внезапно, как бы
прорываются, как вспышки, на поверхность из глубины сознания. Если их тут же
не записать, то они могут так же бесследно исчезнуть.
В них свет, трепет, но они непрочны, как сны. Те сны, которые мы помним
только какую-то долю секунды после пробуждения, но тут же забываем. Сколько
бы мы ни мучились и ни старались вспомнить их потом, это не удается. От этих
снов сохраняется только ощущение чего-то необыкновенного, загадочного,
чего-то "дивного", как сказал бы Гоголь.
Надо успеть записать. Малейшая задержка - и мысль, блеснув, исчезнет.
Может быть, поэтому многие писатели не могут писать на узких полосках
бумаги, на гранках, как это делают журналисты. Нельзя слишком часто отрывать
руку от бумаги, потому что даже эта ничтожная задержка на какую-то долю
секунды может быть гибельной. Очевидно, работа сознания совершается с
фантастической быстротой.
Французский поэт Беранже мог писать свои песенки в дешевых кафе. И
Эренбург, насколько я знаю, тоже любил писать в кафе. Это понятно Потому что
нет лучшего одиночества, как среди оживленной толпы, если, конечно, никто
непосредственно тебя не отрывает от мыслей и не покушается на твою
сосредоточенность.
Андерсен любил придумывать свои сказки в лесах. У него было хорошее,
почти микроскопическое зрение. Поэтому он мог рассматривать кусок коры или
старую сосновую шишку и увидеть на них, как сквозь увеличительную линзу,
такие подробности, из которых легко можно составить сказку.
Вообще все в лесу - каждый замшелый пень и каждый рыжий
муравей-разбойник, который тащит, как похищенную прелестную принцессу,
маленькую мошку с прозрачными зелеными крылышками, - все это может
обернуться сказкой.
Мне не хотелось бы говорить о своем литературном опыте. Это вряд ли
прибавит что-либо существенное к тому, что уже сказано. Но все же несколько
слов я считаю нужным сказать.
Если мы хотим добиться наивысшего расцвета нашей литературы, то надо
понять, что самая плодотворная форма общественной деятельности писателя -
это его творческая работа. Скрытая от всех работа писателя до выхода книги
превращается после ее выхода в общечеловеческое дело.
Нужно беречь время, силы и талант писателей, а не разменивать их на
изнурительную окололитературную возню и заседания.
Писателю, когда он работает, нужны спокойствие и по возможности
отсутствие забот
в работе исчезла.
Лермонтов писал свои стихи на чем попало. Все кажется, что они сразу
слагались у него в сознании, пели у него в душе и он потом только наспех
записывал их без поправок.
Алексей Толстой мог писать, если перед ним лежала стопа чистой, хорошей
бумаги. Он признавался, что, садясь за письменный стол, часто не знал, о чем
он будет писать. У него в голове была одна какая-нибудь живописная
подробность. Он начинал с нее, и она постепенно вытаскивала за собой, как за
волшебную нитку, все повествование.
Рабочее состояние, вдохновение Толстой называл по-своему - накатом. "Если
накатит, - говорил он, - то я пишу быстро. Ну, а если не накатит, тогда надо
бросать".
Конечно, Толстой был в значительной степени импровизатором. Мысль у него
опережала руку.
Все писатели, должно быть, знают то замечательное состояние во время
работы, когда новая мысль или картина появляются внезапно, как бы
прорываются, как вспышки, на поверхность из глубины сознания. Если их тут же
не записать, то они могут так же бесследно исчезнуть.
В них свет, трепет, но они непрочны, как сны. Те сны, которые мы помним
только какую-то долю секунды после пробуждения, но тут же забываем. Сколько
бы мы ни мучились и ни старались вспомнить их потом, это не удается. От этих
снов сохраняется только ощущение чего-то необыкновенного, загадочного,
чего-то "дивного", как сказал бы Гоголь.
Надо успеть записать. Малейшая задержка - и мысль, блеснув, исчезнет.
Может быть, поэтому многие писатели не могут писать на узких полосках
бумаги, на гранках, как это делают журналисты. Нельзя слишком часто отрывать
руку от бумаги, потому что даже эта ничтожная задержка на какую-то долю
секунды может быть гибельной. Очевидно, работа сознания совершается с
фантастической быстротой.
Французский поэт Беранже мог писать свои песенки в дешевых кафе. И
Эренбург, насколько я знаю, тоже любил писать в кафе. Это понятно Потому что
нет лучшего одиночества, как среди оживленной толпы, если, конечно, никто
непосредственно тебя не отрывает от мыслей и не покушается на твою
сосредоточенность.
Андерсен любил придумывать свои сказки в лесах. У него было хорошее,
почти микроскопическое зрение. Поэтому он мог рассматривать кусок коры или
старую сосновую шишку и увидеть на них, как сквозь увеличительную линзу,
такие подробности, из которых легко можно составить сказку.
Вообще все в лесу - каждый замшелый пень и каждый рыжий
муравей-разбойник, который тащит, как похищенную прелестную принцессу,
маленькую мошку с прозрачными зелеными крылышками, - все это может
обернуться сказкой.
Мне не хотелось бы говорить о своем литературном опыте. Это вряд ли
прибавит что-либо существенное к тому, что уже сказано. Но все же несколько
слов я считаю нужным сказать.
Если мы хотим добиться наивысшего расцвета нашей литературы, то надо
понять, что самая плодотворная форма общественной деятельности писателя -
это его творческая работа. Скрытая от всех работа писателя до выхода книги
превращается после ее выхода в общечеловеческое дело.
Нужно беречь время, силы и талант писателей, а не разменивать их на
изнурительную окололитературную возню и заседания.
Писателю, когда он работает, нужны спокойствие и по возможности
отсутствие забот