заплывают смолой. Их надо
подновлять.
Когда найдешь зарубку, то обязательно остановишься и проведешь по ней
рукой, по застывшему на ней янтарю. А иной раз отломишь затвердевшую каплю
смолы и рассматриваешь раковистый излом. В нем играет желтоватыми огоньками
солнечный свет. ближе к озеру начинаются среди леса глухие, глубокие
впадины, так крепко заросшие ольхой, что нечего и думать пробраться в глубь
этих впадин. Должно быть, это бывшие маленькие озера.
Потом снова подъем в зарослях можжевельника с черными сухими ягодами. И,
наконец, последняя примета - ссохшиеся лапти, повешенные на ветку сосны. За
лаптями тянется узкая травянистая прогалина, а за ней - крутой обрыв.
Лес кончается. Внизу высохшие болота - мшары, поросшие мелким лесом:
березником, осинами и ольхой.
Здесь последний привал. День уже перевалил за половину. Он густо звенит,
как рой невидимых пчел. Тусклый блеск волнами ходит по мелколесью от
каждого, даже самого слабого ветерка.
Где-то там, в двух километрах отсюда, среди мшар скрывается Черное озеро
- государство темных вод, коряг и огромных желтых кувшинок.
Идти по мшарам надо осторожно: в глубоком мху торчат обломленные и
заостренные временем, как пики, стволы березок - колки. О них можно жестоко
поранить ноги.
В мелколесье душно, пахнет прелью, хлюпает под ногами черная торфяная
вода. От каждого шага качаются и дрожат деревья. Нужно идти и не думать о
том, что у тебя под ногами, под слоем торфа и перегноя толщиной только в
метр, - глубокая вода, подземное озеро. В нем, говорят, живут совершенно
черные, как уголь, болотные щуки.
Берег озера немного выше и потому суше мшар, но и на нем нельзя долго
стоять на одном месте - след обязательно нальется водой.
К озеру лучше всего выйти в поздние сумерки, когда все вокруг - слабый
блеск воды и первых звезд, сияние гаснущего неба, неподвижные вершины
деревьев, - все это так прочно сливается с настороженной тишиной, что
кажется рожденным ею.
Сесть у костра, слушать треск сучьев и думать о том, что жизнь
необыкновенно хороша, если ее не бояться и принимать с открытой душой...
Так я бродил в воспоминаниях по лесам, потом - по набережным Невы или по
голубым от льна холмам суровой псковской земли.
Я думал обо всех этих местах с такой саднящей болью, как будто я потерял
их навсегда, как будто больше никогда в жизни их не увижу. И, очевидно, от
этого чувства они приобретали в моем сознании необыкновенную прелесть.
Я спрашивал себя, почему я не замечал этого раньше, и тут же догадывался,
что, конечно, я все это видел и чувствовал, но только в разлуке все эти
черты родного пейзажа возникли перед моим внутренним взором во всей своей
захватывающей сердце красоте. Очевидно, в природу надо входить, как входит
каждый, даже самый слабый звук в общее звучание музыки.
Природа будет действовать на нас со всей своей силой только тогда, когда
мы внесем в ощущение ее свое человеческое начало, когда наше душевное
состояние, наша любовь, наша радость или печаль придут в полное соответствие
с ней и нельзя уже будет отделить свежесть утра от света любимых глаз и
мерный шум леса от размышлений о прожитой жизни.
Пейзаж - не привеска к прозе и не украшение. В него нужно погрузиться,
как если бы вы погрузили лицо в груду мокрых от дождя листьев и
почувствовали их роскошную прохладу,
подновлять.
Когда найдешь зарубку, то обязательно остановишься и проведешь по ней
рукой, по застывшему на ней янтарю. А иной раз отломишь затвердевшую каплю
смолы и рассматриваешь раковистый излом. В нем играет желтоватыми огоньками
солнечный свет. ближе к озеру начинаются среди леса глухие, глубокие
впадины, так крепко заросшие ольхой, что нечего и думать пробраться в глубь
этих впадин. Должно быть, это бывшие маленькие озера.
Потом снова подъем в зарослях можжевельника с черными сухими ягодами. И,
наконец, последняя примета - ссохшиеся лапти, повешенные на ветку сосны. За
лаптями тянется узкая травянистая прогалина, а за ней - крутой обрыв.
Лес кончается. Внизу высохшие болота - мшары, поросшие мелким лесом:
березником, осинами и ольхой.
Здесь последний привал. День уже перевалил за половину. Он густо звенит,
как рой невидимых пчел. Тусклый блеск волнами ходит по мелколесью от
каждого, даже самого слабого ветерка.
Где-то там, в двух километрах отсюда, среди мшар скрывается Черное озеро
- государство темных вод, коряг и огромных желтых кувшинок.
Идти по мшарам надо осторожно: в глубоком мху торчат обломленные и
заостренные временем, как пики, стволы березок - колки. О них можно жестоко
поранить ноги.
В мелколесье душно, пахнет прелью, хлюпает под ногами черная торфяная
вода. От каждого шага качаются и дрожат деревья. Нужно идти и не думать о
том, что у тебя под ногами, под слоем торфа и перегноя толщиной только в
метр, - глубокая вода, подземное озеро. В нем, говорят, живут совершенно
черные, как уголь, болотные щуки.
Берег озера немного выше и потому суше мшар, но и на нем нельзя долго
стоять на одном месте - след обязательно нальется водой.
К озеру лучше всего выйти в поздние сумерки, когда все вокруг - слабый
блеск воды и первых звезд, сияние гаснущего неба, неподвижные вершины
деревьев, - все это так прочно сливается с настороженной тишиной, что
кажется рожденным ею.
Сесть у костра, слушать треск сучьев и думать о том, что жизнь
необыкновенно хороша, если ее не бояться и принимать с открытой душой...
Так я бродил в воспоминаниях по лесам, потом - по набережным Невы или по
голубым от льна холмам суровой псковской земли.
Я думал обо всех этих местах с такой саднящей болью, как будто я потерял
их навсегда, как будто больше никогда в жизни их не увижу. И, очевидно, от
этого чувства они приобретали в моем сознании необыкновенную прелесть.
Я спрашивал себя, почему я не замечал этого раньше, и тут же догадывался,
что, конечно, я все это видел и чувствовал, но только в разлуке все эти
черты родного пейзажа возникли перед моим внутренним взором во всей своей
захватывающей сердце красоте. Очевидно, в природу надо входить, как входит
каждый, даже самый слабый звук в общее звучание музыки.
Природа будет действовать на нас со всей своей силой только тогда, когда
мы внесем в ощущение ее свое человеческое начало, когда наше душевное
состояние, наша любовь, наша радость или печаль придут в полное соответствие
с ней и нельзя уже будет отделить свежесть утра от света любимых глаз и
мерный шум леса от размышлений о прожитой жизни.
Пейзаж - не привеска к прозе и не украшение. В него нужно погрузиться,
как если бы вы погрузили лицо в груду мокрых от дождя листьев и
почувствовали их роскошную прохладу,