Лес на холмах светлый. В нем далеко видно. Он залит солнцем.
Лес этот тянется неширокой полосой (километра на два, не больше), а за
ним открывается песчаная равнина, где зреют, поблескивая и волнуясь под
ветром, хлеба. За этой равниной простирается, на сколько хватает глаз,
дремучий бор.
Над равниной плывут особенно пышные облака. Может быть, так кажется
потому, что широко видно все небо.
Пересекать равнину нужно по меже между хлебов, заросшей репейником.
Кое-где на меже большими разливами синеют твердые колокольчики приточной
травы.
Все, что я мысленно представил сейчас, - только преддверие лесов В них
входишь как в огромный, полный тени, громадный собор. Надо первое время идти
по узкой просеке мимо пруда, покрытого ряской, как твердым ярко-зеленым
ковром. Если остановиться около пруда, то можно услышать тихое чавканье -
это пасутся в подводной траве караси.
Потом начинается небольшой участок сырого березового леса с блестящим,
как изумрудный бархат, мхом. Там всегда пахнет палым листом, оставшимся на
земле от прошлой осени.
За березовым перелеском есть одно место, о котором нельзя вспоминать без
того, чтобы не сжалось сердце.
(Я думаю все это, лежа в кузове грузовой машины. Поздняя ночь. Со стороны
станции Раздельной ухают взрывы - там идет бомбежка. Когда взрывы затихают,
слышен робкий треск цикад - они испуганы взрывами и пока что трещат
вполголоса. Над головой падает трассирующим снарядом голубоватая звезда. Я
ловлю себя на том, что невольно слежу за ней и прислушиваюсь: когда же она
взорвется? Но звезда не взрывается, а безмолвно гаснет над самой землей. Как
далеко отсюда до знакомого березового перелеска, до торжественных лесов, до
того места, где всегда сжимается сердце! Там теперь тоже ночь, но
беззвучная, пылающая огнями созвездий, пахнущая не бензиновым чадом и
пороховыми газами, - может быть, следует говорить "взрывными" газами, - а
устоявшейся в лесных озерах глубокой водой и хвоей можжевельника.)
Какое же это место, от которого сжимается сердце? Самое незаметное и
простое. За березовым перелеском дорога круто подымается на песчаный обрыв.
Сырая низина остается позади, но легкий ветер изредка доносит и сюда, в
сухой и жаркий лес, йодистый воздух этих низин.
На пригорке второй привал. Я сажусь на горячую хвою. Все, к чему ни
прикоснешься, - сухое и теплое: старые и давно уже пустые сосновые шишки,
желтые, прозрачные и трескучие, как пергамент, пленки молодой сосновой коры,
пни, прогретые до сердцевины, каждая ветка шершавая и пахучая. Даже листочки
земляники - и те теплые.
Старый пень можно разломать просто руками и насыпать себе на ладонь
горсть коричневой горячей трухи.
Зной, тишина. Безмятежный день созревшего до соломенной спелости лета.
Маленькие стрекозы с красными крылышками спят на пнях. А на лиловатых и
твердых зонтичных цветах сидят шмели. Они сгибают своей тяжестью эти цветы
до самой земли.
Я сверяюсь по самодельной карте - до Черного озера осталось еще восемь
километров. На эту карту нанесены все приметы - сухая сосна у дороги,
межевой столб, заросли бересклета, муравьиная куча, снова низинка, где
всегда цветут незабудки, а за ней сосна с вырезанной на коре буквой "О" -
озеро. От этой сосны надо свернуть прямо в лес и идти по зарубкам, сделанным
еще в 1932 году. Каждый год, они зарастают и
Лес этот тянется неширокой полосой (километра на два, не больше), а за
ним открывается песчаная равнина, где зреют, поблескивая и волнуясь под
ветром, хлеба. За этой равниной простирается, на сколько хватает глаз,
дремучий бор.
Над равниной плывут особенно пышные облака. Может быть, так кажется
потому, что широко видно все небо.
Пересекать равнину нужно по меже между хлебов, заросшей репейником.
Кое-где на меже большими разливами синеют твердые колокольчики приточной
травы.
Все, что я мысленно представил сейчас, - только преддверие лесов В них
входишь как в огромный, полный тени, громадный собор. Надо первое время идти
по узкой просеке мимо пруда, покрытого ряской, как твердым ярко-зеленым
ковром. Если остановиться около пруда, то можно услышать тихое чавканье -
это пасутся в подводной траве караси.
Потом начинается небольшой участок сырого березового леса с блестящим,
как изумрудный бархат, мхом. Там всегда пахнет палым листом, оставшимся на
земле от прошлой осени.
За березовым перелеском есть одно место, о котором нельзя вспоминать без
того, чтобы не сжалось сердце.
(Я думаю все это, лежа в кузове грузовой машины. Поздняя ночь. Со стороны
станции Раздельной ухают взрывы - там идет бомбежка. Когда взрывы затихают,
слышен робкий треск цикад - они испуганы взрывами и пока что трещат
вполголоса. Над головой падает трассирующим снарядом голубоватая звезда. Я
ловлю себя на том, что невольно слежу за ней и прислушиваюсь: когда же она
взорвется? Но звезда не взрывается, а безмолвно гаснет над самой землей. Как
далеко отсюда до знакомого березового перелеска, до торжественных лесов, до
того места, где всегда сжимается сердце! Там теперь тоже ночь, но
беззвучная, пылающая огнями созвездий, пахнущая не бензиновым чадом и
пороховыми газами, - может быть, следует говорить "взрывными" газами, - а
устоявшейся в лесных озерах глубокой водой и хвоей можжевельника.)
Какое же это место, от которого сжимается сердце? Самое незаметное и
простое. За березовым перелеском дорога круто подымается на песчаный обрыв.
Сырая низина остается позади, но легкий ветер изредка доносит и сюда, в
сухой и жаркий лес, йодистый воздух этих низин.
На пригорке второй привал. Я сажусь на горячую хвою. Все, к чему ни
прикоснешься, - сухое и теплое: старые и давно уже пустые сосновые шишки,
желтые, прозрачные и трескучие, как пергамент, пленки молодой сосновой коры,
пни, прогретые до сердцевины, каждая ветка шершавая и пахучая. Даже листочки
земляники - и те теплые.
Старый пень можно разломать просто руками и насыпать себе на ладонь
горсть коричневой горячей трухи.
Зной, тишина. Безмятежный день созревшего до соломенной спелости лета.
Маленькие стрекозы с красными крылышками спят на пнях. А на лиловатых и
твердых зонтичных цветах сидят шмели. Они сгибают своей тяжестью эти цветы
до самой земли.
Я сверяюсь по самодельной карте - до Черного озера осталось еще восемь
километров. На эту карту нанесены все приметы - сухая сосна у дороги,
межевой столб, заросли бересклета, муравьиная куча, снова низинка, где
всегда цветут незабудки, а за ней сосна с вырезанной на коре буквой "О" -
озеро. От этой сосны надо свернуть прямо в лес и идти по зарубкам, сделанным
еще в 1932 году. Каждый год, они зарастают и