(Глумову.) Вы меня извините!
Глумов. Ничего-с, вы мне не мешаете.
Мамаев (человеку). Ты видишь, вон сидит человек, пишет! Может быть, мы
ему мешаем; он, конечно, не скажет по деликатности; а все ты, дурак,
виноват.
Глумов. Не браните его, не он виноват, а я. Когда он тут на лестнице
спрашивал квартиру, я ему указал на эту и сказал, что очень хороша; я не
знал, что вы семейный человек.
Мамаев. Вы хозяин этой квартиры?
Глумов. Я.
Мамаев. Зачем же вы ее сдаете?
Глумов. Не по средствам.
Мамаев. А зачем же нанимали, коли не по средствам? Кто вас неволил? Что
вас, за ворот, что ли, тянули, в шею толкали? Нанимай, нанимай! А вот
теперь, чай, в должишках запутались? На цугундер тянут? Да уж конечно,
конечно. Из большой-то квартиры да придется в одной комнате жить; приятно
это будет?
Глумов. Нет, я хочу еще больше нанять.
Мамаев. Как так больше? На этой жить средств нет, а нанимаете больше!
Какой же у вас резон?
Глумов. Никакого резона. По глупости.
Мамаев. По глупости? Что за вздор!
Глумов. Какой же вздор! Я глуп.
Мамаев. Глуп! это странно. Как же так, глуп?
Глумов. Очень просто, ума недостаточно. Что ж тут удивительного! Разве
этого не бывает? Очень часто.
Мамаев. Нет, однако это интересно! Сам про себя человек говорит, что
глуп.
Глумов. Что ж мне, дожидаться, когда другие скажут? Разве это не все
равно? Ведь уж не скроешь.
Мамаев. Да, конечно, этот недостаток скрыть довольно трудно.
Глумов. Я и не скрываю.
Мамаев. Жалею.
Глумов. Покорно благодарю.
Мамаев. Учить вас, должно быть, некому?
Глумов. Да, некому.
Мамаев. А ведь есть учителя, умные есть учителя, да плохо их слушают -
нынче время такое. Ну, уж от старых и требовать нечего: всякий думает, что
коли стар, так и умен. А если мальчишки не слушаются, так чего от них ждать
потом? Вот я вам расскажу случай. Гимназист недавно бежит чуть не бегом из
гимназии; я его, понятное дело, остановил и хотел ему, знаете, в шутку
поучение прочесть: в гимназию-то, мол, тихо идешь, а из гимназии домой
бегом, а надо, милый, наоборот. Другой бы еще благодарил, что для него,
щенка, солидная особа среди улицы останавливается, да еще ручку бы
поцеловал; а он что ж?
Глумов. Преподавание нынче, знаете...
Мамаев. "Нам, говорит, в гимназии наставления-то надоели. Коли вы,
говорит, любите учить, так наймитесь к нам в надзиратели. А теперь, говорит,
я есть хочу, пустите!" Это мальчишка-то, мне-то!
Глумов. На опасной дороге мальчик. Жаль!
Мамаев. А куда ведут опасные-то дороги, знаете?
Глумов. Знаю.
Мамаев. Отчего нынче прислуга нехорошая? Оттого, что свободна от
обязанности выслушивать поучения. Прежде, бывало, я у своих подданных во
всякую малость входил. Всех поучал, от мала до велика. Часа по два каждому
наставления читал; бывало, в самые высшие сферы мышления заберешься, а он
стоит перед тобой, постепенно до чувства доходит, одними вздохами, бывало,
он у меня истомится. И ему на пользу, и мне благородное занятие. А нынче,
после всего этого... Вы понимаете, после чего?
Глумов. Понимаю.
Мамаев. Нынче поди-ка с прислугой попробуй! Раза два ему метафизику-то
прочтешь, он и идет за расчетом. Что, говорит, за наказание! Да, что,
говорит, за наказание!
Глумов. Безнравственность!
Мамае
Глумов. Ничего-с, вы мне не мешаете.
Мамаев (человеку). Ты видишь, вон сидит человек, пишет! Может быть, мы
ему мешаем; он, конечно, не скажет по деликатности; а все ты, дурак,
виноват.
Глумов. Не браните его, не он виноват, а я. Когда он тут на лестнице
спрашивал квартиру, я ему указал на эту и сказал, что очень хороша; я не
знал, что вы семейный человек.
Мамаев. Вы хозяин этой квартиры?
Глумов. Я.
Мамаев. Зачем же вы ее сдаете?
Глумов. Не по средствам.
Мамаев. А зачем же нанимали, коли не по средствам? Кто вас неволил? Что
вас, за ворот, что ли, тянули, в шею толкали? Нанимай, нанимай! А вот
теперь, чай, в должишках запутались? На цугундер тянут? Да уж конечно,
конечно. Из большой-то квартиры да придется в одной комнате жить; приятно
это будет?
Глумов. Нет, я хочу еще больше нанять.
Мамаев. Как так больше? На этой жить средств нет, а нанимаете больше!
Какой же у вас резон?
Глумов. Никакого резона. По глупости.
Мамаев. По глупости? Что за вздор!
Глумов. Какой же вздор! Я глуп.
Мамаев. Глуп! это странно. Как же так, глуп?
Глумов. Очень просто, ума недостаточно. Что ж тут удивительного! Разве
этого не бывает? Очень часто.
Мамаев. Нет, однако это интересно! Сам про себя человек говорит, что
глуп.
Глумов. Что ж мне, дожидаться, когда другие скажут? Разве это не все
равно? Ведь уж не скроешь.
Мамаев. Да, конечно, этот недостаток скрыть довольно трудно.
Глумов. Я и не скрываю.
Мамаев. Жалею.
Глумов. Покорно благодарю.
Мамаев. Учить вас, должно быть, некому?
Глумов. Да, некому.
Мамаев. А ведь есть учителя, умные есть учителя, да плохо их слушают -
нынче время такое. Ну, уж от старых и требовать нечего: всякий думает, что
коли стар, так и умен. А если мальчишки не слушаются, так чего от них ждать
потом? Вот я вам расскажу случай. Гимназист недавно бежит чуть не бегом из
гимназии; я его, понятное дело, остановил и хотел ему, знаете, в шутку
поучение прочесть: в гимназию-то, мол, тихо идешь, а из гимназии домой
бегом, а надо, милый, наоборот. Другой бы еще благодарил, что для него,
щенка, солидная особа среди улицы останавливается, да еще ручку бы
поцеловал; а он что ж?
Глумов. Преподавание нынче, знаете...
Мамаев. "Нам, говорит, в гимназии наставления-то надоели. Коли вы,
говорит, любите учить, так наймитесь к нам в надзиратели. А теперь, говорит,
я есть хочу, пустите!" Это мальчишка-то, мне-то!
Глумов. На опасной дороге мальчик. Жаль!
Мамаев. А куда ведут опасные-то дороги, знаете?
Глумов. Знаю.
Мамаев. Отчего нынче прислуга нехорошая? Оттого, что свободна от
обязанности выслушивать поучения. Прежде, бывало, я у своих подданных во
всякую малость входил. Всех поучал, от мала до велика. Часа по два каждому
наставления читал; бывало, в самые высшие сферы мышления заберешься, а он
стоит перед тобой, постепенно до чувства доходит, одними вздохами, бывало,
он у меня истомится. И ему на пользу, и мне благородное занятие. А нынче,
после всего этого... Вы понимаете, после чего?
Глумов. Понимаю.
Мамаев. Нынче поди-ка с прислугой попробуй! Раза два ему метафизику-то
прочтешь, он и идет за расчетом. Что, говорит, за наказание! Да, что,
говорит, за наказание!
Глумов. Безнравственность!
Мамае