ях человeческой жизни. Да что! Мнe, вообще, суждена была жизнь
настолько необыкновенная, что я был современником даже и таких кретинов,
имена которых на вeки останутся во всемiрной исторiи, -- тeх "величайших
генiев человeчества", что разрушали цeлыя царства, истребляли миллiоны
человeческих жизней. 8
___
Я родился в Воронежe, прожил в нем цeлых три года, а кромe того провел
однажды цeлую ночь, но Воронеж мнe совсeм неизвeстен, ибо в ту ночь, что
провел я в нем, я его не мог видeть: приглашен был воронежским студенческим
землячеством читать на благотворительном вечерe в пользу этого землячества,
прieхал в темные зимнiе сумерки, в метель, на вокзалe был встрeчен с
шампанским, не мало угощался и на вечерe и перед разсвeтом был снова отвезен
на вокзал к московскому поeзду уже совсeм хмельной. А тe три года, что я
прожил в Воронежe, были моим младенчеством.
Из Воронежа родители увезли меня в свое орловское имeнiе. Вот с этой
поры я и начинаю помнить себя. Там прошло мое дeтство, отрочество.
В тe годы уже завершалось преславутое дворянское "оскудeнiе",-- под
таким заглавiем написал когда-то свою извeстную книгу нынe забытый
Терпигорев-Атава. Послe него называли послeдним из тeх, которые "воспeвали"
погибающiя дворянскiя гнeзда, меня, а затeм "воспeл" погибшую красоту
"вишневых садов" Чехов, имeвшiй весьма малое представленiе о
дворянах-помeщиках, о дворянских усадьбах, о их садах, но еще и теперь чуть
не всeх поголовно плeняющiй мнимой красотой своего "вишневаго сада". Я
Чехова за то очень многое, истинно прекрасное, что дал он, причисляю к самым
замeчательным русским писателям, но пьес его не люблю, мнe тут даже неловко
за него, непрiятно вспоминать этого знаменитаго Дядю Ваню, доктора Астрова,
который все долбит ни к селу, ни к городу что-то о необходимости насажденiя
лeсов, какого-то Гаева, будто бы 9 ужаснаго аристократа, для изображенiя
аристократизма котораго Станиславскiй все время с противной изысканностью
чистил ногти носовым батистовым платочком, -- уж не говорю про помeщика с
фамилiей прямо из Гоголя: Симiонов-Пищик. Я рос именно в "оскудeвшем"
дворянском гнeздe. Это было глухое степное помeстье, но с большим садом,
только не вишневым, конечно, ибо, вопреки Чехову, нигдe не было в Россiи
садов сплошь вишневых: в помeщичьих садах бывали только части садов, иногда
даже очень пространныя, гдe росли вишни, и нигдe эти части не могли быть,
опять таки вопреки Чехову, как раз возлe господскаго дома, и ничего
чудеснаго не было и нeт в вишневых деревьях, совсeм некрасивых, как
извeстно, корявых, с мелкой листвой, с мелкими цвeточками в пору цвeтенiя
(вовсе не похожими на то, что так крупно, роскошно цвeтет как раз под самыми
окнами господскаго дома в Художественном театрe); совсeм невeроятно к тому
же, что Лопахин приказал рубить эти доходныя деревья с таким глупым
нетерпeнiем, не давши их бывшей владeлицe даже выeхать из дому: рубить так
поспeшно понадобилось Лопахину, очевидно, лишь затeм, что Чехов хотeл дать
возможность зрителям Художественнаго театра услыхать стук топоров, воочiю
увидeть гибель дворянской жизни, а Фирсу сказать под занавeс: "Человeка
забыли..." Этот Фирс довольно правдоподобен, но единственно потому, что тип
стараго барскаго слуги уже сто раз был написан до Чехова. Остальное,
пов
настолько необыкновенная, что я был современником даже и таких кретинов,
имена которых на вeки останутся во всемiрной исторiи, -- тeх "величайших
генiев человeчества", что разрушали цeлыя царства, истребляли миллiоны
человeческих жизней. 8
___
Я родился в Воронежe, прожил в нем цeлых три года, а кромe того провел
однажды цeлую ночь, но Воронеж мнe совсeм неизвeстен, ибо в ту ночь, что
провел я в нем, я его не мог видeть: приглашен был воронежским студенческим
землячеством читать на благотворительном вечерe в пользу этого землячества,
прieхал в темные зимнiе сумерки, в метель, на вокзалe был встрeчен с
шампанским, не мало угощался и на вечерe и перед разсвeтом был снова отвезен
на вокзал к московскому поeзду уже совсeм хмельной. А тe три года, что я
прожил в Воронежe, были моим младенчеством.
Из Воронежа родители увезли меня в свое орловское имeнiе. Вот с этой
поры я и начинаю помнить себя. Там прошло мое дeтство, отрочество.
В тe годы уже завершалось преславутое дворянское "оскудeнiе",-- под
таким заглавiем написал когда-то свою извeстную книгу нынe забытый
Терпигорев-Атава. Послe него называли послeдним из тeх, которые "воспeвали"
погибающiя дворянскiя гнeзда, меня, а затeм "воспeл" погибшую красоту
"вишневых садов" Чехов, имeвшiй весьма малое представленiе о
дворянах-помeщиках, о дворянских усадьбах, о их садах, но еще и теперь чуть
не всeх поголовно плeняющiй мнимой красотой своего "вишневаго сада". Я
Чехова за то очень многое, истинно прекрасное, что дал он, причисляю к самым
замeчательным русским писателям, но пьес его не люблю, мнe тут даже неловко
за него, непрiятно вспоминать этого знаменитаго Дядю Ваню, доктора Астрова,
который все долбит ни к селу, ни к городу что-то о необходимости насажденiя
лeсов, какого-то Гаева, будто бы 9 ужаснаго аристократа, для изображенiя
аристократизма котораго Станиславскiй все время с противной изысканностью
чистил ногти носовым батистовым платочком, -- уж не говорю про помeщика с
фамилiей прямо из Гоголя: Симiонов-Пищик. Я рос именно в "оскудeвшем"
дворянском гнeздe. Это было глухое степное помeстье, но с большим садом,
только не вишневым, конечно, ибо, вопреки Чехову, нигдe не было в Россiи
садов сплошь вишневых: в помeщичьих садах бывали только части садов, иногда
даже очень пространныя, гдe росли вишни, и нигдe эти части не могли быть,
опять таки вопреки Чехову, как раз возлe господскаго дома, и ничего
чудеснаго не было и нeт в вишневых деревьях, совсeм некрасивых, как
извeстно, корявых, с мелкой листвой, с мелкими цвeточками в пору цвeтенiя
(вовсе не похожими на то, что так крупно, роскошно цвeтет как раз под самыми
окнами господскаго дома в Художественном театрe); совсeм невeроятно к тому
же, что Лопахин приказал рубить эти доходныя деревья с таким глупым
нетерпeнiем, не давши их бывшей владeлицe даже выeхать из дому: рубить так
поспeшно понадобилось Лопахину, очевидно, лишь затeм, что Чехов хотeл дать
возможность зрителям Художественнаго театра услыхать стук топоров, воочiю
увидeть гибель дворянской жизни, а Фирсу сказать под занавeс: "Человeка
забыли..." Этот Фирс довольно правдоподобен, но единственно потому, что тип
стараго барскаго слуги уже сто раз был написан до Чехова. Остальное,
пов