по крайней мере моей. Вон ты выгнал труд из жизни: на
что она похожа? Я попробую приподнять тебя, может быть в последний раз.
Если ты и после этого будешь сидеть вот тут, с Тарантьевыми и Алексеевыми,
то совсем пропадешь, станешь в тягость даже себе. Теперь или никогда! -
заключил он.
Обломов слушал его, глядя на него встревоженными глазами. Друг как
будто подставил ему зеркало, и он испугался, узнав себя.
- Не брани меня, Андрей, а лучше в самом деле помоги! - начал он со
вздохом. - Я сам мучусь этим; и если б ты посмотрел и послушал меня вот
хоть бы сегодня, как я сам копаю себе могилу и оплакиваю себя, у тебя бы
упрек не сошел с языка. Все знаю, все понимаю, но силы и воли нет. Дай мне
своей воли и ума и веди меня, куда хочешь. За тобой я, может быть, пойду, а
один не сдвинусь с места. Ты правду говоришь: "Теперь или никогда больше".
Еще год - поздно будет!
- Ты ли это, Илья? - говорил Андрей. - А помню я тебя тоненьким, живым
мальчиком, как ты каждый день с Пречистенки ходил в Кудрино; там, в
садике... ты не забыл двух сестер? Не забыл Руссо, Шиллера, Гете, Байрона,
которых носил им и отнимал у них романы Коттень, Жанлис... важничал перед
ними, хотел очистить их вкус?..
Обломов вскочил с постели.
- Как, ты и это помнишь, Андрей? Как же! Я мечтал с ними, нашептывал
надежды на будущее, развивал планы, мысли и... чувства тоже, тихонько от
тебя, чтоб ты на смех не поднял. Там все это и умерло, больше не
повторялось никогда! Да и куда делось все - отчего погасло? Непостижимо!
Ведь ни бурь, ни потрясений не было у меня; не терял я ничего; никакое ярмо
не тяготит моей совести: она чиста, как стекло; никакой удар не убил во мне
самолюбия, а так, бог знает отчего, все пропадает!
Он вздохнул:
- Знаешь ли, Андрей, в жизни моей ведь никогда не загоралось никакого,
ни спасительного, ни разрушительного огня? Она не была похожа на утро, на
которое постепенно падают краски, огонь, которое потом превращается в день,
как у других, и пылает жарко, и все кипит, движется в ярком полудне, а
потом все тише и тише, все бледнее, и все естественно и постепенно гаснет к
вечеру. Нет, жизнь моя началась с погасания. Странно, а это так! С первой
минуты, когда я сознал себя, я почувствовал, что я уже гасну! Начал гаснуть
я над писаньем бумаг в канцелярии; гаснул потом, вычитывая в книгах истины,
с которыми не знал, что делать в жизни, гаснул с приятелями, слушая толки,
сплетни, передразниванье, злую и холодную болтовню, пустоту, глядя на
дружбу, поддерживаемую сходками без цели, без симпатии; гаснул и губил силы
с Миной: платил ей больше половины своего дохода и воображал, что люблю ее;
гаснул в унылом и ленивом хождении по Невскому проспекту, среди енотовых
шуб и бобровых воротников, - на вечерах, в приемные дни, где оказывали мне
радушие как сносному жениху; гаснул и тратил по мелочи жизнь и ум,
переезжая из города на дачу, с дачи в Гороховую, определяя весну привозом
устриц и омаров, осень и зиму - положенными днями, лето - гуляньями и всю
жизнь - ленивой и покойной дремотой, как другие... Даже самолюбие - на что
оно тратилось? Чтоб заказывать платье у известного портного? Чтоб попасть в
известный дом? Чтоб князь П* пожал мне руку? А ведь самолюбие - соль жизни!
Куда оно ушло? Или я не понял этой жизни, или она никуда не годится, а
лучшего я ничего не знал, не видал, никто не указал мне его. Ты появлялся и
исчезал, как комета, ярко, быстро, и я забывал все это и
что она похожа? Я попробую приподнять тебя, может быть в последний раз.
Если ты и после этого будешь сидеть вот тут, с Тарантьевыми и Алексеевыми,
то совсем пропадешь, станешь в тягость даже себе. Теперь или никогда! -
заключил он.
Обломов слушал его, глядя на него встревоженными глазами. Друг как
будто подставил ему зеркало, и он испугался, узнав себя.
- Не брани меня, Андрей, а лучше в самом деле помоги! - начал он со
вздохом. - Я сам мучусь этим; и если б ты посмотрел и послушал меня вот
хоть бы сегодня, как я сам копаю себе могилу и оплакиваю себя, у тебя бы
упрек не сошел с языка. Все знаю, все понимаю, но силы и воли нет. Дай мне
своей воли и ума и веди меня, куда хочешь. За тобой я, может быть, пойду, а
один не сдвинусь с места. Ты правду говоришь: "Теперь или никогда больше".
Еще год - поздно будет!
- Ты ли это, Илья? - говорил Андрей. - А помню я тебя тоненьким, живым
мальчиком, как ты каждый день с Пречистенки ходил в Кудрино; там, в
садике... ты не забыл двух сестер? Не забыл Руссо, Шиллера, Гете, Байрона,
которых носил им и отнимал у них романы Коттень, Жанлис... важничал перед
ними, хотел очистить их вкус?..
Обломов вскочил с постели.
- Как, ты и это помнишь, Андрей? Как же! Я мечтал с ними, нашептывал
надежды на будущее, развивал планы, мысли и... чувства тоже, тихонько от
тебя, чтоб ты на смех не поднял. Там все это и умерло, больше не
повторялось никогда! Да и куда делось все - отчего погасло? Непостижимо!
Ведь ни бурь, ни потрясений не было у меня; не терял я ничего; никакое ярмо
не тяготит моей совести: она чиста, как стекло; никакой удар не убил во мне
самолюбия, а так, бог знает отчего, все пропадает!
Он вздохнул:
- Знаешь ли, Андрей, в жизни моей ведь никогда не загоралось никакого,
ни спасительного, ни разрушительного огня? Она не была похожа на утро, на
которое постепенно падают краски, огонь, которое потом превращается в день,
как у других, и пылает жарко, и все кипит, движется в ярком полудне, а
потом все тише и тише, все бледнее, и все естественно и постепенно гаснет к
вечеру. Нет, жизнь моя началась с погасания. Странно, а это так! С первой
минуты, когда я сознал себя, я почувствовал, что я уже гасну! Начал гаснуть
я над писаньем бумаг в канцелярии; гаснул потом, вычитывая в книгах истины,
с которыми не знал, что делать в жизни, гаснул с приятелями, слушая толки,
сплетни, передразниванье, злую и холодную болтовню, пустоту, глядя на
дружбу, поддерживаемую сходками без цели, без симпатии; гаснул и губил силы
с Миной: платил ей больше половины своего дохода и воображал, что люблю ее;
гаснул в унылом и ленивом хождении по Невскому проспекту, среди енотовых
шуб и бобровых воротников, - на вечерах, в приемные дни, где оказывали мне
радушие как сносному жениху; гаснул и тратил по мелочи жизнь и ум,
переезжая из города на дачу, с дачи в Гороховую, определяя весну привозом
устриц и омаров, осень и зиму - положенными днями, лето - гуляньями и всю
жизнь - ленивой и покойной дремотой, как другие... Даже самолюбие - на что
оно тратилось? Чтоб заказывать платье у известного портного? Чтоб попасть в
известный дом? Чтоб князь П* пожал мне руку? А ведь самолюбие - соль жизни!
Куда оно ушло? Или я не понял этой жизни, или она никуда не годится, а
лучшего я ничего не знал, не видал, никто не указал мне его. Ты появлялся и
исчезал, как комета, ярко, быстро, и я забывал все это и