- Ну, потом?
- Потом, как свалит жара, отправили бы телегу с самоваром, с десертом
в березовую рощу, а не то так в поле, на скошенную траву, разостлали бы
между стогами ковры и так блаженствовали бы вплоть до окрошки и бифштекса.
Мужики идут с поля, с косами на плечах; там воз с сеном проползет, закрыв
всю телегу и лошадь; вверху, из кучи, торчит шапка мужика с цветами да
детская головка; там толпа босоногих баб, с серпами, голосят... Вдруг
завидели господ, притихли, низко кланяются. Одна из них, с загорелой шеей,
с голыми локтями, с робко опущенными, но лукавыми глазами, чуть-чуть, для
виду только, обороняется от барской ласки, а сама счастлива... тс!.. жена
чтоб не увидела, боже сохрани!
И сам Обломов и Штольц покатились со смеху.
- Сыро в поле, - заключил Обломов, - темно; туман, как опрокинутое
море, висит над рожью; лошади вздрагивают плечом и бьют копытами: пора
домой. В доме уж засветились огни; на кухне стучат в пятеро ножей;
сковорода грибов, котлеты, ягоды... тут музыка... Casta diva... Casta diva!
- запел Обломов. - Не могу равнодушно вспомнить Casta diva, - сказал он,
пропев начало каватины, - как выплакивает сердце эта женщина! Какая грусть
заложена в эти звуки!.. И никто не знает ничего вокруг... Она одна... Тайна
тяготит ее; она вверяет ее луне...
- Ты любишь эту арию? Я очень рад; ее прекрасно поет Ольга Ильинская.
Я познакомлю тебя - вот голос, вот пение! Да и сама она что за
очаровательное дитя! Впрочем, может быть я пристрастно сужу: у меня к ней
слабость... Однакож не отвлекайся, не отвлекайся, - прибавил Штольц, -
рассказывай!
- Ну, - продолжал Обломов. - что еще?.. Да тут и все!.. Гости
расходятся по флигелям, по павильонам; а завтра разбрелись: кто удить, кто
с ружьем, а кто так, просто, сидит себе...
- Просто, ничего в руках? - спросил Штольц.
- Чего тебе надо? Ну, носовой платок, пожалуй. Что ж, тебе не хотелось
бы так пожить? - спросил Обломов. - А? Это не жизнь?
- И весь век так? - спросил Штольц.
- До седых волос, до гробовой доски. Это жизнь!
- Нет, это не жизнь!
- Как не жизнь? Чего тут нет? Ты подумай, что ты не увидал бы ни
одного бледного, страдальческого лица, никакой заботы, ни одного вопроса о
сенате, о бирже, об акциях, о докладах, о приеме у министра, о чинах, о
прибавке столовых денег. А всё разговоры по душе! Тебе никогда не
понадобилось бы переезжать с квартиры - уж это одно чего стоит! И это не
жизнь?
- Это не жизнь! - упрямо повторил Штольц.
- Что ж это, по-твоему?
- Это... (Штольц задумался и искал, как назвать эту жизнь.)
Какая-то... обломовщина, - сказал он наконец.
- О-бло-мовщина! - медленно произнес Илья Ильич, удивляясь этому
странному слову и разбирая его по складам. - Об-ло-мов-щина!
Он странно и пристально глядел на Штольца.
- Где же идеал жизни, по-твоему? Что ж не обломовщина? - без
увлечения, робко спросил он. - Разве не все добиваются того же, о чем я
мечтаю? Помилуй! - прибавил он смелее. - Да цель всей вашей беготни,
страстей, войн, торговли и политики разве не выделка покоя, не стремление к
этому идеалу утраченного рая?
- И утопия-то у тебя обломовская, - возразил Штольц.
- Все ищут отдыха и покоя, - защищался Обломов.
- Не все, и ты сам, лет десять, не того искал в жизни.
- Чего же я искал? - с недоумением спросил Обломов, погружаясь мыслью
в прошедшее.
- Вспомни, под
- Потом, как свалит жара, отправили бы телегу с самоваром, с десертом
в березовую рощу, а не то так в поле, на скошенную траву, разостлали бы
между стогами ковры и так блаженствовали бы вплоть до окрошки и бифштекса.
Мужики идут с поля, с косами на плечах; там воз с сеном проползет, закрыв
всю телегу и лошадь; вверху, из кучи, торчит шапка мужика с цветами да
детская головка; там толпа босоногих баб, с серпами, голосят... Вдруг
завидели господ, притихли, низко кланяются. Одна из них, с загорелой шеей,
с голыми локтями, с робко опущенными, но лукавыми глазами, чуть-чуть, для
виду только, обороняется от барской ласки, а сама счастлива... тс!.. жена
чтоб не увидела, боже сохрани!
И сам Обломов и Штольц покатились со смеху.
- Сыро в поле, - заключил Обломов, - темно; туман, как опрокинутое
море, висит над рожью; лошади вздрагивают плечом и бьют копытами: пора
домой. В доме уж засветились огни; на кухне стучат в пятеро ножей;
сковорода грибов, котлеты, ягоды... тут музыка... Casta diva... Casta diva!
- запел Обломов. - Не могу равнодушно вспомнить Casta diva, - сказал он,
пропев начало каватины, - как выплакивает сердце эта женщина! Какая грусть
заложена в эти звуки!.. И никто не знает ничего вокруг... Она одна... Тайна
тяготит ее; она вверяет ее луне...
- Ты любишь эту арию? Я очень рад; ее прекрасно поет Ольга Ильинская.
Я познакомлю тебя - вот голос, вот пение! Да и сама она что за
очаровательное дитя! Впрочем, может быть я пристрастно сужу: у меня к ней
слабость... Однакож не отвлекайся, не отвлекайся, - прибавил Штольц, -
рассказывай!
- Ну, - продолжал Обломов. - что еще?.. Да тут и все!.. Гости
расходятся по флигелям, по павильонам; а завтра разбрелись: кто удить, кто
с ружьем, а кто так, просто, сидит себе...
- Просто, ничего в руках? - спросил Штольц.
- Чего тебе надо? Ну, носовой платок, пожалуй. Что ж, тебе не хотелось
бы так пожить? - спросил Обломов. - А? Это не жизнь?
- И весь век так? - спросил Штольц.
- До седых волос, до гробовой доски. Это жизнь!
- Нет, это не жизнь!
- Как не жизнь? Чего тут нет? Ты подумай, что ты не увидал бы ни
одного бледного, страдальческого лица, никакой заботы, ни одного вопроса о
сенате, о бирже, об акциях, о докладах, о приеме у министра, о чинах, о
прибавке столовых денег. А всё разговоры по душе! Тебе никогда не
понадобилось бы переезжать с квартиры - уж это одно чего стоит! И это не
жизнь?
- Это не жизнь! - упрямо повторил Штольц.
- Что ж это, по-твоему?
- Это... (Штольц задумался и искал, как назвать эту жизнь.)
Какая-то... обломовщина, - сказал он наконец.
- О-бло-мовщина! - медленно произнес Илья Ильич, удивляясь этому
странному слову и разбирая его по складам. - Об-ло-мов-щина!
Он странно и пристально глядел на Штольца.
- Где же идеал жизни, по-твоему? Что ж не обломовщина? - без
увлечения, робко спросил он. - Разве не все добиваются того же, о чем я
мечтаю? Помилуй! - прибавил он смелее. - Да цель всей вашей беготни,
страстей, войн, торговли и политики разве не выделка покоя, не стремление к
этому идеалу утраченного рая?
- И утопия-то у тебя обломовская, - возразил Штольц.
- Все ищут отдыха и покоя, - защищался Обломов.
- Не все, и ты сам, лет десять, не того искал в жизни.
- Чего же я искал? - с недоумением спросил Обломов, погружаясь мыслью
в прошедшее.
- Вспомни, под