е одну
только заманчивую для кисти почти фарфоровую проэрачность тела,
увлекательную легкую томность, тонкую светлую шейку и аристократическую
легкостъ стана. И уже заранее готовился торжествовать, показать легкость и
блеск своей кисти, имевшей доселе дело только с жесткими чертами грубых
моделей, с строгими антиками и копиями кое-какие классических мастеров. Он
уже представлял себе в мыслях, как выйдет это легонькое личико.
- Знаете ли, - сказала дама с несколько даже трогательным выражением
лица, - я бы хотела... на ней теперь платье; я бы, признаюсь, не хотела,
чтобы она была в платье, к которому мы так привыкли; я бы хотела, чтоб она
была одета просто и сидела бы в тени зелени, в виду каких-нибудь полей,
чтобы стада вдали или роща... чтобы незаметно было, что она едет
куда-нибудь на бал или модный вечер. Наши балы, признаюсь, так убивают
душу, так умерщвляют остатки чувств... простоты, простоты чтобы было
больше.
Увы! на лицах и матушки и дочери написано было, что они до того
исплясались на балах, что обе сделались чуть не восковыми.
Чартков принялся за дело, усадил оригинал, сообразил несколько все это
в голове; провел по воздуху кистью, мысленно устанавливая пункты; прищурил
несколько глаз, подался назад, взглянул издали - и в один час начал и
кончил подмалевку. Довольный ею, он принялся уже писать, работа его
завлекла. Уже он позабыл все, позабыл даже, что находится в присутствии
аристократических дам, начал даже выказывать иногда кое-какие художнические
ухватки, произнося вслух разные звуки, временами подпевая, как случается с
художником, погруженным всею душою в свое дело. Без всякой церемонии, одним
движеньем кисти заставлял он оригинал поднимать голову, который наконец
начал сильно вертеться и выражать совершенную усталость.
- Довольно, на первый раз довольно, - сказала дама.
- Еще немножко, - говорил позаоывшийся художник.
- Нет, пора! Lise, три часа! - сказала она, вынимая маленькие часы,
висевшие на золотой цепи у ее кушака, и вскрикнула: - Ах, как поздно!
- Минуточку только, - говорил Чартков простодушным и просящим голосом
ребенка.
Но дама, кажется, совсем не была расположена угождать на этот раз его
художественным потребностям и обещала вместо того просидеть в другой раз
долее.
"Это, однако ж, досадно, - подумал про себя Чартков, - рука только что
расходилась". И вспомнил он, что его никто не перебивал и не останавливал,
когда он работал в своей мастерской на Васильевском острове; Никита,
бывало, сидел не ворохнувшись на одном месте - пиши с него сколько угодно;
он даже засыпал в заказанном ему положении. И, недовольный, положил он свою
кисть и палитру на стул и остановился смутно пред холстом. Комплимент,
сказанный светской дамой, пробудил его из усыпления. Он бросился быстро к
дверям провожать их; на лестнице получил приглашение бывать, прийти на
следующей неделе обедать и с веселым видом возвратился к себе в комнату.
Аристократическая дама совершенно очаровала его. До сих пор он глядел на
подобные существа как на что-то недоступное, которые рождены только для
того, чтобы пронестись в великолепной коляске с ливрейными лакеями и
щегольским кучером и бросить равнодушный взгляд на бредущего пешком, в
небогатом плащишке человека. И вдруг теперь одно из этих существ вошло к
нему в комнату; он пишет портрет, приглашен на обед в аристократический
дом. Довольство овладело им необыкновенное; он был упоен совершенно
только заманчивую для кисти почти фарфоровую проэрачность тела,
увлекательную легкую томность, тонкую светлую шейку и аристократическую
легкостъ стана. И уже заранее готовился торжествовать, показать легкость и
блеск своей кисти, имевшей доселе дело только с жесткими чертами грубых
моделей, с строгими антиками и копиями кое-какие классических мастеров. Он
уже представлял себе в мыслях, как выйдет это легонькое личико.
- Знаете ли, - сказала дама с несколько даже трогательным выражением
лица, - я бы хотела... на ней теперь платье; я бы, признаюсь, не хотела,
чтобы она была в платье, к которому мы так привыкли; я бы хотела, чтоб она
была одета просто и сидела бы в тени зелени, в виду каких-нибудь полей,
чтобы стада вдали или роща... чтобы незаметно было, что она едет
куда-нибудь на бал или модный вечер. Наши балы, признаюсь, так убивают
душу, так умерщвляют остатки чувств... простоты, простоты чтобы было
больше.
Увы! на лицах и матушки и дочери написано было, что они до того
исплясались на балах, что обе сделались чуть не восковыми.
Чартков принялся за дело, усадил оригинал, сообразил несколько все это
в голове; провел по воздуху кистью, мысленно устанавливая пункты; прищурил
несколько глаз, подался назад, взглянул издали - и в один час начал и
кончил подмалевку. Довольный ею, он принялся уже писать, работа его
завлекла. Уже он позабыл все, позабыл даже, что находится в присутствии
аристократических дам, начал даже выказывать иногда кое-какие художнические
ухватки, произнося вслух разные звуки, временами подпевая, как случается с
художником, погруженным всею душою в свое дело. Без всякой церемонии, одним
движеньем кисти заставлял он оригинал поднимать голову, который наконец
начал сильно вертеться и выражать совершенную усталость.
- Довольно, на первый раз довольно, - сказала дама.
- Еще немножко, - говорил позаоывшийся художник.
- Нет, пора! Lise, три часа! - сказала она, вынимая маленькие часы,
висевшие на золотой цепи у ее кушака, и вскрикнула: - Ах, как поздно!
- Минуточку только, - говорил Чартков простодушным и просящим голосом
ребенка.
Но дама, кажется, совсем не была расположена угождать на этот раз его
художественным потребностям и обещала вместо того просидеть в другой раз
долее.
"Это, однако ж, досадно, - подумал про себя Чартков, - рука только что
расходилась". И вспомнил он, что его никто не перебивал и не останавливал,
когда он работал в своей мастерской на Васильевском острове; Никита,
бывало, сидел не ворохнувшись на одном месте - пиши с него сколько угодно;
он даже засыпал в заказанном ему положении. И, недовольный, положил он свою
кисть и палитру на стул и остановился смутно пред холстом. Комплимент,
сказанный светской дамой, пробудил его из усыпления. Он бросился быстро к
дверям провожать их; на лестнице получил приглашение бывать, прийти на
следующей неделе обедать и с веселым видом возвратился к себе в комнату.
Аристократическая дама совершенно очаровала его. До сих пор он глядел на
подобные существа как на что-то недоступное, которые рождены только для
того, чтобы пронестись в великолепной коляске с ливрейными лакеями и
щегольским кучером и бросить равнодушный взгляд на бредущего пешком, в
небогатом плащишке человека. И вдруг теперь одно из этих существ вошло к
нему в комнату; он пишет портрет, приглашен на обед в аристократический
дом. Довольство овладело им необыкновенное; он был упоен совершенно