сиянье месяца становилось сильнее. Полупрозрачные легкие тени
хвостами падали на землю, отбрасываемые домами и ногами пешеходцев. Уже
художник начинал мало-помалу заглядываться на небо, озаренное каким-то
прозрачным, тонким, сомнительным светом, и почти в одно время излетали из
уст его слова: "Какой легкий тон!" - и слова: "Досадно, черт побери!" И он,
поправляя портрет, беспрестанно съезжавший из-под мышек, ускорял шаг.
Усталый и весь в поту, дотащился он к себе в Пятнадцатую линию на
Васильевский остров. С трудом и с отдышкой взобрался он по лестнице,
облитой помоями и украшенной следами кошек и собак. На стук его в дверь не
было никакого ответа: человека не было дома. Он прислонился к окну и
расположился ожидать терпеливо, пока не раздались наконец позади его шаги
парня в синей рубахе, его приспешника, натурщика, краскотерщика и
выметателя полов, пачкавшего их тут же своими сапогами. Парень назывался
Никитою и проводил все время за воротами, когда барина не было дома. Никита
долго силился попасть ключом в замочную дырку, вовсе не заметную по причине
темноты. Наконец дверь была отперта. Чартков вступил в свою переднюю,
нестерпимо холодную, как всегда бывает у художников, чего, впрочем, они не
замечают. Не отдавая Никите шинели, он вошел вместе с нею в свою студию,
квадратную комнату, большую, но низенькую, с мерзнувшими окнами,
уставленную всяким художеским хламом: кусками гипсовых рук, рамками,
обтянутыми холстом, эскизами, начатыми и брошенными, драпировкой,
развешанной по стульям. Он устал сильно, скинул шинель, поставил рассеянно
принесенный портрет между двух небольших холстов и бросился на узкий
диванчик, о котором нельзя было сказать, что он обтянут кожею, потому что
ряд медных гвоздиков, когда-то прикреплявших ее, давно уже остался сам по
себе, а кожа осталась тоже сверху сама по себе, так что Никита засовывал
под нее черные чулки, рубашки и все немытое белье. Посидев и разлегшись,
сколько можно было разлечься на этом узеньком диване, он наконец спросил
свечу.
- Свечи нет, - сказал Никита.
- Как нет?
- Да ведь и вчера еще не было, - сказал Никита.
Художник вспомнил, что действительно и вчера еще не было свечи,
успокоился и замолчал. Он дал себя раздеть и надел свой крепко и сильно
заношенный халат.
- Да вот еще, хозяин был, - сказал Никита.
- Ну, приходил за деньгами? знаю, - сказал художник, махнув рукой.
- Да он не один приходил, - сказал Никита.
- С кем же?
- Не знаю, с кем... какой-то квартальный.
- А квартальный зачем?
- Не знаю зачем; говорит, затем, что за квартиру не плачено.
- Ну, что ж из того выйдет?
- Я не знаю, что выйдет; он говорил: коли не хочет, так пусть,
говорит, съезжает с квартиры; хотели завтра еще прийти оба.
- Пусть их приходят, - сказал с грустным равнодушием Чартков. И
ненастное расположение духа овладело им вполне.
Молодой Чартков был художник с талантом, пророчившим многое: вспышками
и мгновеньями его кисть отзывалась наблюдательностию, соображением, гибким
порывом приблизиться более к природе. "Смотри, брат, - говорил ему не раз
его профессор, - у тебя есть талант; грешно будет, если ты его погубишь. Но
ты нетерпелив. Тебя одно что-нибудь заманит, одно что-нибудь тебе полюбится
- ты им занят, а прочее у тебя дрянь, прочее тебе нипочем, ты уж и глядеть
на него не хочешь. Смотри, чтоб из тебя не вышел модный живописец. У тебя и
теперь уж
хвостами падали на землю, отбрасываемые домами и ногами пешеходцев. Уже
художник начинал мало-помалу заглядываться на небо, озаренное каким-то
прозрачным, тонким, сомнительным светом, и почти в одно время излетали из
уст его слова: "Какой легкий тон!" - и слова: "Досадно, черт побери!" И он,
поправляя портрет, беспрестанно съезжавший из-под мышек, ускорял шаг.
Усталый и весь в поту, дотащился он к себе в Пятнадцатую линию на
Васильевский остров. С трудом и с отдышкой взобрался он по лестнице,
облитой помоями и украшенной следами кошек и собак. На стук его в дверь не
было никакого ответа: человека не было дома. Он прислонился к окну и
расположился ожидать терпеливо, пока не раздались наконец позади его шаги
парня в синей рубахе, его приспешника, натурщика, краскотерщика и
выметателя полов, пачкавшего их тут же своими сапогами. Парень назывался
Никитою и проводил все время за воротами, когда барина не было дома. Никита
долго силился попасть ключом в замочную дырку, вовсе не заметную по причине
темноты. Наконец дверь была отперта. Чартков вступил в свою переднюю,
нестерпимо холодную, как всегда бывает у художников, чего, впрочем, они не
замечают. Не отдавая Никите шинели, он вошел вместе с нею в свою студию,
квадратную комнату, большую, но низенькую, с мерзнувшими окнами,
уставленную всяким художеским хламом: кусками гипсовых рук, рамками,
обтянутыми холстом, эскизами, начатыми и брошенными, драпировкой,
развешанной по стульям. Он устал сильно, скинул шинель, поставил рассеянно
принесенный портрет между двух небольших холстов и бросился на узкий
диванчик, о котором нельзя было сказать, что он обтянут кожею, потому что
ряд медных гвоздиков, когда-то прикреплявших ее, давно уже остался сам по
себе, а кожа осталась тоже сверху сама по себе, так что Никита засовывал
под нее черные чулки, рубашки и все немытое белье. Посидев и разлегшись,
сколько можно было разлечься на этом узеньком диване, он наконец спросил
свечу.
- Свечи нет, - сказал Никита.
- Как нет?
- Да ведь и вчера еще не было, - сказал Никита.
Художник вспомнил, что действительно и вчера еще не было свечи,
успокоился и замолчал. Он дал себя раздеть и надел свой крепко и сильно
заношенный халат.
- Да вот еще, хозяин был, - сказал Никита.
- Ну, приходил за деньгами? знаю, - сказал художник, махнув рукой.
- Да он не один приходил, - сказал Никита.
- С кем же?
- Не знаю, с кем... какой-то квартальный.
- А квартальный зачем?
- Не знаю зачем; говорит, затем, что за квартиру не плачено.
- Ну, что ж из того выйдет?
- Я не знаю, что выйдет; он говорил: коли не хочет, так пусть,
говорит, съезжает с квартиры; хотели завтра еще прийти оба.
- Пусть их приходят, - сказал с грустным равнодушием Чартков. И
ненастное расположение духа овладело им вполне.
Молодой Чартков был художник с талантом, пророчившим многое: вспышками
и мгновеньями его кисть отзывалась наблюдательностию, соображением, гибким
порывом приблизиться более к природе. "Смотри, брат, - говорил ему не раз
его профессор, - у тебя есть талант; грешно будет, если ты его погубишь. Но
ты нетерпелив. Тебя одно что-нибудь заманит, одно что-нибудь тебе полюбится
- ты им занят, а прочее у тебя дрянь, прочее тебе нипочем, ты уж и глядеть
на него не хочешь. Смотри, чтоб из тебя не вышел модный живописец. У тебя и
теперь уж