цев-ремесленников и
чухонских нимф. Блондинка бежала скорее и впорхнула в ворота одного
довольно запачканного дома. Пирогов - за нею. Она взбежала по узенькой
темной лестнице и вошла в дверь, в которую тоже смело пробрался Пирогов. Он
увидел себя в большой комнате с черными стенами, с закопченным потолком.
Куча железных винтов, слесарных инструментов, блестящих кофейников и
подсвечников была на столе; пол был засорен медными и железными опилками.
Пирогов тотчас смекнул, что это была квартира мастерового. Незнакомка
порхнула далее в боковую дверь. Он было на минуту задумался, но, следуя
русскому правилу, решился идти вперед. Он вошел в комнату, вовсе не похожую
на первую, убранную очень опрятно, показывавшую, что хозяин был немец. Он
был поражен необыкновенно странным видом.
Перед ним сидел Шиллер, - не тот Шиллер, который написал "Вильгельма
Телля" и "Историю Тридцатилетней войны", но известный Шиллер, жестяных дел
мастер в Мещанской улице. Возле Шиллера стоял Гофман, - не писатель Гофман,
но довольно хороший сапожник с Офицерской улицы, большой приятель Шиллера.
Шиллер был пьян и сидел на стуле, топая ногою и говоря что-то с жаром. Все
это еще бы не удивило Пирогова, но удивило его чрезвычайно странное
положение фигур. Шиллер сидел, выставив свой довольно толстый нос и
поднявши вверх голову; а Гофман держал его за этот нос двумя пальцами и
вертел лезвием своего сапожнического ножа на самой его поверхности. Обе
особы говорили на немецком языке, и потому поручик Пирогов, который знал
по-немецки только "гут морген", ничего не мог понять из всей этой истории.
Впрочем, слова Шиллера заключались вот в чем.
"Я не хочу, мне не нужен нос! - говорил он, размахивая руками.- У меня
на один нос выходит три фунта табаку в месяц. И я плачу в русский скверный
магазин, потому что немецкий магазин не держит русского табаку, я плачу в
русский скверный магазин за каждый фунт по сорок копеек; это будет рубль
двадцать копеек; двенадцать раз рубль двадцать копеек - это будет
четырнадцать рублей сорок копеек. Слышишь, друг мой Гофман? на один нос
четырнадцать рублей сорок копеек! Да по праздникам я нюхаю рапе, потому что
я не хочу нюхать по праздникам русский скверный табак. В год я нюхаю два
фунта рапе, по два рубля фунт. Шесть да четырнадцать - двадцать рублей
сорок копеек на один табак. Это разбой! Я спрашиваю тебя, мой друг Гофман,
не так ли? - Гофман, который сам был пьян, отвечал утвердительно.- Двадцать
рублей сорок копеек! Я швабский немец; у меня есть король в Германии. Я не
хочу носа! режь мне нос! вот мой нос!"
И если бы не внезапное появление поручика Пирогова, то, без всякого
сомнения, Гофман отрезал бы ни за что ни про что Шиллеру нос, потому что он
уже привел нож свой в такое положение, как бы хотел кроить подошву.
Шиллеру показалось очень досадно, что вдруг незнакомое, непрошеное
лицо так некстати ему помешало. Он, несмотря на то что был в упоительном
чаду пива и вина, чувствовал, что несколько неприлично в таком виде и при
таком действии находиться в присутствии постороннего свидетеля. Между тем
Пирогов слегка наклонился и с свойственною ему приятностию сказал:
- Вы извините меня...
- Пошел вон! - отвечал протяжно Шиллер.
Это озадачило поручика Пирогова. Такое обращепие ему было совершенно
ново. Улыбка, слегка было показавшаяся на его лице, вдруг пропала. С
чувством огорченного достоинства он сказал:
- Мне странно, милостивый государь...
чухонских нимф. Блондинка бежала скорее и впорхнула в ворота одного
довольно запачканного дома. Пирогов - за нею. Она взбежала по узенькой
темной лестнице и вошла в дверь, в которую тоже смело пробрался Пирогов. Он
увидел себя в большой комнате с черными стенами, с закопченным потолком.
Куча железных винтов, слесарных инструментов, блестящих кофейников и
подсвечников была на столе; пол был засорен медными и железными опилками.
Пирогов тотчас смекнул, что это была квартира мастерового. Незнакомка
порхнула далее в боковую дверь. Он было на минуту задумался, но, следуя
русскому правилу, решился идти вперед. Он вошел в комнату, вовсе не похожую
на первую, убранную очень опрятно, показывавшую, что хозяин был немец. Он
был поражен необыкновенно странным видом.
Перед ним сидел Шиллер, - не тот Шиллер, который написал "Вильгельма
Телля" и "Историю Тридцатилетней войны", но известный Шиллер, жестяных дел
мастер в Мещанской улице. Возле Шиллера стоял Гофман, - не писатель Гофман,
но довольно хороший сапожник с Офицерской улицы, большой приятель Шиллера.
Шиллер был пьян и сидел на стуле, топая ногою и говоря что-то с жаром. Все
это еще бы не удивило Пирогова, но удивило его чрезвычайно странное
положение фигур. Шиллер сидел, выставив свой довольно толстый нос и
поднявши вверх голову; а Гофман держал его за этот нос двумя пальцами и
вертел лезвием своего сапожнического ножа на самой его поверхности. Обе
особы говорили на немецком языке, и потому поручик Пирогов, который знал
по-немецки только "гут морген", ничего не мог понять из всей этой истории.
Впрочем, слова Шиллера заключались вот в чем.
"Я не хочу, мне не нужен нос! - говорил он, размахивая руками.- У меня
на один нос выходит три фунта табаку в месяц. И я плачу в русский скверный
магазин, потому что немецкий магазин не держит русского табаку, я плачу в
русский скверный магазин за каждый фунт по сорок копеек; это будет рубль
двадцать копеек; двенадцать раз рубль двадцать копеек - это будет
четырнадцать рублей сорок копеек. Слышишь, друг мой Гофман? на один нос
четырнадцать рублей сорок копеек! Да по праздникам я нюхаю рапе, потому что
я не хочу нюхать по праздникам русский скверный табак. В год я нюхаю два
фунта рапе, по два рубля фунт. Шесть да четырнадцать - двадцать рублей
сорок копеек на один табак. Это разбой! Я спрашиваю тебя, мой друг Гофман,
не так ли? - Гофман, который сам был пьян, отвечал утвердительно.- Двадцать
рублей сорок копеек! Я швабский немец; у меня есть король в Германии. Я не
хочу носа! режь мне нос! вот мой нос!"
И если бы не внезапное появление поручика Пирогова, то, без всякого
сомнения, Гофман отрезал бы ни за что ни про что Шиллеру нос, потому что он
уже привел нож свой в такое положение, как бы хотел кроить подошву.
Шиллеру показалось очень досадно, что вдруг незнакомое, непрошеное
лицо так некстати ему помешало. Он, несмотря на то что был в упоительном
чаду пива и вина, чувствовал, что несколько неприлично в таком виде и при
таком действии находиться в присутствии постороннего свидетеля. Между тем
Пирогов слегка наклонился и с свойственною ему приятностию сказал:
- Вы извините меня...
- Пошел вон! - отвечал протяжно Шиллер.
Это озадачило поручика Пирогова. Такое обращепие ему было совершенно
ново. Улыбка, слегка было показавшаяся на его лице, вдруг пропала. С
чувством огорченного достоинства он сказал:
- Мне странно, милостивый государь...