я, либо был пьян. Лошади были удивительно как вычищены. Хомут на
одной из них, надевавшийся дотоле почти всегда в разодранном виде, так что
из-под кожи выглядывала пакля, был искусно зашит. Во всю дорогу был он
молчалив, только похлестывал кнутом, и не обращал никакой поучительной речи
к лошадям, хотя чубарому коню, конечно, хотелось бы выслушать что-нибудь
наставительное, ибо в это время вожжи всегда как-то лениво держались в
руках словоохотного возницы и кнут только для формы гулял поверх спин. Но
из угрюмых уст слышны были на сей раз одни однообразно неприятные
восклицания: "Ну же, ну, ворона! зевай! зевай!" - и больше ничего. Даже сам
гнедой и Заседатель были недовольны, не услышавши ни разу ни "любезные", ни
"почтенные". Чубарый чувствовал пренеприятные удары по своим полным и
широким частям. "Вишь ты, как разнесло его! - думал он сам про себя,
несколько припрядывая ушами. - Небось знает, где бить! Не хлыснет прямо по
спине, а так и выбирает место, где поживее: по ушам зацепит или под брюхо
захлыснет".
- Направо, что ли? - с таким сухим вопросом обратился Селифан к
сидевшей возле него девчонке, показывая ей кнутом на почерневшую от дождя
дорогу между яркозелеными, освещенными полями.
- Нет, нет, я уж покажу, - отвечала девчонка.
- Куда ж? - сказал Селифан, когда подъехали поближе.
- Вот куды, - отвечала девчонка, показывая рукою.
- Эх ты! - сказал Селифан. - Да это и есть направо: не знает, где
право, где лево!
Хотя день был очень хорош, но земля до такой степени загрязнилась, что
колеса брички, захватывая ее, сделались скоро покрытыми ею, как войлоком,
что значительно отяжелило экипаж; к тому же почва была глиниста и цепка
необыкновенно. То и другое было причиною, что они не могли выбраться из
проселков раньше полудня. Без девчонки было бы трудно сделать и это, потому
что дороги расползались во все стороны, как пойманные раки, когда их
высыпают из мешка, и Селифану довелось бы поколесить уже не по своей вине.
Скоро девчонка показала рукою на черневшее вдали строение, сказавши:
- Вон столбовая дорога!
- А строение? - спросил Селифан.
- Трактир, - сказала девчонка.
- Ну, теперь мы сами доедем, - сказал Селифан, - ступай себе домой.
Он остановился и помог ей сойти, проговорив сквозь зубы: "Эх ты,
черноногая!"
Чичиков лал ей медный грош, и она побрела восвояси, уже довольная тем,
что посидела на козлах.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Подъехавши к трактиру, Чичиков велел остановиться по двум причинам. С
одной стороны, чтоб дать отдохнуть лошадям, а с другой стороны, чтоб и
самому несколько закусить и подкрепиться. Автор должен признаться, что
весьма завидует аппетиту и желудку такого рода людей. Для него решительно
ничего не значат все господа большой руки, живущие в Петербурге и Москве,
проводящие время в обдумывании, что бы такое поесть завтра и какой бы обед
сочинить на послезавтра, и принимающиеся за этот обед не иначе, как
отправивши прежде в рот пилюлю; глотающие устерс, морских пауков и прочих
чуд, а потом отправляющиеся в Карлсбад или на Кавказ. Нет, эти господа
никогда не возбуждали в нем зависти. Но господа средней руки, что на одной
станции потребуют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра
или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни в чем не бывало
садятся за стол в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками
шипит и ворчит
одной из них, надевавшийся дотоле почти всегда в разодранном виде, так что
из-под кожи выглядывала пакля, был искусно зашит. Во всю дорогу был он
молчалив, только похлестывал кнутом, и не обращал никакой поучительной речи
к лошадям, хотя чубарому коню, конечно, хотелось бы выслушать что-нибудь
наставительное, ибо в это время вожжи всегда как-то лениво держались в
руках словоохотного возницы и кнут только для формы гулял поверх спин. Но
из угрюмых уст слышны были на сей раз одни однообразно неприятные
восклицания: "Ну же, ну, ворона! зевай! зевай!" - и больше ничего. Даже сам
гнедой и Заседатель были недовольны, не услышавши ни разу ни "любезные", ни
"почтенные". Чубарый чувствовал пренеприятные удары по своим полным и
широким частям. "Вишь ты, как разнесло его! - думал он сам про себя,
несколько припрядывая ушами. - Небось знает, где бить! Не хлыснет прямо по
спине, а так и выбирает место, где поживее: по ушам зацепит или под брюхо
захлыснет".
- Направо, что ли? - с таким сухим вопросом обратился Селифан к
сидевшей возле него девчонке, показывая ей кнутом на почерневшую от дождя
дорогу между яркозелеными, освещенными полями.
- Нет, нет, я уж покажу, - отвечала девчонка.
- Куда ж? - сказал Селифан, когда подъехали поближе.
- Вот куды, - отвечала девчонка, показывая рукою.
- Эх ты! - сказал Селифан. - Да это и есть направо: не знает, где
право, где лево!
Хотя день был очень хорош, но земля до такой степени загрязнилась, что
колеса брички, захватывая ее, сделались скоро покрытыми ею, как войлоком,
что значительно отяжелило экипаж; к тому же почва была глиниста и цепка
необыкновенно. То и другое было причиною, что они не могли выбраться из
проселков раньше полудня. Без девчонки было бы трудно сделать и это, потому
что дороги расползались во все стороны, как пойманные раки, когда их
высыпают из мешка, и Селифану довелось бы поколесить уже не по своей вине.
Скоро девчонка показала рукою на черневшее вдали строение, сказавши:
- Вон столбовая дорога!
- А строение? - спросил Селифан.
- Трактир, - сказала девчонка.
- Ну, теперь мы сами доедем, - сказал Селифан, - ступай себе домой.
Он остановился и помог ей сойти, проговорив сквозь зубы: "Эх ты,
черноногая!"
Чичиков лал ей медный грош, и она побрела восвояси, уже довольная тем,
что посидела на козлах.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Подъехавши к трактиру, Чичиков велел остановиться по двум причинам. С
одной стороны, чтоб дать отдохнуть лошадям, а с другой стороны, чтоб и
самому несколько закусить и подкрепиться. Автор должен признаться, что
весьма завидует аппетиту и желудку такого рода людей. Для него решительно
ничего не значат все господа большой руки, живущие в Петербурге и Москве,
проводящие время в обдумывании, что бы такое поесть завтра и какой бы обед
сочинить на послезавтра, и принимающиеся за этот обед не иначе, как
отправивши прежде в рот пилюлю; глотающие устерс, морских пауков и прочих
чуд, а потом отправляющиеся в Карлсбад или на Кавказ. Нет, эти господа
никогда не возбуждали в нем зависти. Но господа средней руки, что на одной
станции потребуют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра
или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни в чем не бывало
садятся за стол в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками
шипит и ворчит