удно было
рассмотреть. Только одна половина его была озарена светом, исходившим из
окон; видна была еще лужа перед домом, на которую прямо ударял тот же свет.
Дождь стучал звучно по деревянной крыше и журчащими ручьями стекал в
подставленную бочку. Между тем псы заливались всеми возможными голосами:
один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием,
как будто за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал
наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный
дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может
быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как
хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора
поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что
ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый
подбородок в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает
оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла. Уже по одному
собачьему лаю, составленному из таких музыкантов, можно было предположить,
что деревушка была порядочная; но промокший и озябший герой наш ни о чем не
думал, как только о постели. Не успела бричка совершенно остановиться, как
он уже соскочил на крыльцо, пошатнулся и чуть не упал. На крыльцо вышла
опять какая-то женщина, помоложе прежней, но очень на нее похожая. Она
проводила его в комнату. Чичиков кинул вскользь два взгляда: комната была
обвешана старенькими полосатыми обоями; картины с какими-то птицами; между
окон старинные маленькие зеркала с темными рамками в виде свернувшихся
листьев; за всяким зеркалом заложены были или письмо, или старая колода
карт, или чулок; стенные часы с нарисованными цветами на циферблате...
невмочь было ничего более заметить. Он чувствовал, что глаза его липнули,
как будто их кто-нибудь вымазал медом. Минуту спустя вошла хозяйка женщина
пожилых лет, в каком-то спальном чепце, надетом наскоро, с фланелью на шее,
одна из тех матушек, небольших помещиц, которые плачутся на неурожаи,
убытки и держат голову несколько набок, а между тем набирают понемногу
деньжонок в пестрядевые мешочки, размещенные по ящикам комодом. В один
мешочек отбирают всё целковики, в другой полтиннички, в третий тий
четвертачки, хотя с виду и кажется, будто бы в комоде ничего нет, кроме
белья, да ночных кофточек, да нитяных моточков, да распоротого салопа,
имеющего потом обратиться в платье, если старое как-нибудь прогорит во
время печения праздничных лепешек со всякими пряженцами или поизотрется
само собою. Но не сгорит платье и не изотрется само собою: бережлива
старушка, и салопу суждено пролежать долго в распоротом виде, а потом
достаться по духовному завещанию племяннице внучатной сестры вместе со
всяким другим хламом.
Чичиков извинился, что побеспокоил неожиданным приездом.
- Ничего, ничего, - сказала хозяйка. - В какое это время вас бог
принес! Сумятица и вьюга такая... С дороги бы следовало поесть чего-нибудь,
да пора-то ночная, приготовить нельзя.
Слова хозяйки были прерваны странным шипением, так что гость было
испугался; шум походил на то, как бы вся комната наполнилась змеями; но,
взглянувши вверх, он успокоился, ибо смекнул, что стенным часам пришла
охота бить. За шипеньем тотчас же последовало хрипенье, и наконец,
понатужась всеми силами, они пробили два часа таким звуком, как бы кто
колотил палкой по разбитому горшку, после чего маятник пошел опят
рассмотреть. Только одна половина его была озарена светом, исходившим из
окон; видна была еще лужа перед домом, на которую прямо ударял тот же свет.
Дождь стучал звучно по деревянной крыше и журчащими ручьями стекал в
подставленную бочку. Между тем псы заливались всеми возможными голосами:
один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием,
как будто за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал
наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный
дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может
быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как
хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора
поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что
ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый
подбородок в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает
оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла. Уже по одному
собачьему лаю, составленному из таких музыкантов, можно было предположить,
что деревушка была порядочная; но промокший и озябший герой наш ни о чем не
думал, как только о постели. Не успела бричка совершенно остановиться, как
он уже соскочил на крыльцо, пошатнулся и чуть не упал. На крыльцо вышла
опять какая-то женщина, помоложе прежней, но очень на нее похожая. Она
проводила его в комнату. Чичиков кинул вскользь два взгляда: комната была
обвешана старенькими полосатыми обоями; картины с какими-то птицами; между
окон старинные маленькие зеркала с темными рамками в виде свернувшихся
листьев; за всяким зеркалом заложены были или письмо, или старая колода
карт, или чулок; стенные часы с нарисованными цветами на циферблате...
невмочь было ничего более заметить. Он чувствовал, что глаза его липнули,
как будто их кто-нибудь вымазал медом. Минуту спустя вошла хозяйка женщина
пожилых лет, в каком-то спальном чепце, надетом наскоро, с фланелью на шее,
одна из тех матушек, небольших помещиц, которые плачутся на неурожаи,
убытки и держат голову несколько набок, а между тем набирают понемногу
деньжонок в пестрядевые мешочки, размещенные по ящикам комодом. В один
мешочек отбирают всё целковики, в другой полтиннички, в третий тий
четвертачки, хотя с виду и кажется, будто бы в комоде ничего нет, кроме
белья, да ночных кофточек, да нитяных моточков, да распоротого салопа,
имеющего потом обратиться в платье, если старое как-нибудь прогорит во
время печения праздничных лепешек со всякими пряженцами или поизотрется
само собою. Но не сгорит платье и не изотрется само собою: бережлива
старушка, и салопу суждено пролежать долго в распоротом виде, а потом
достаться по духовному завещанию племяннице внучатной сестры вместе со
всяким другим хламом.
Чичиков извинился, что побеспокоил неожиданным приездом.
- Ничего, ничего, - сказала хозяйка. - В какое это время вас бог
принес! Сумятица и вьюга такая... С дороги бы следовало поесть чего-нибудь,
да пора-то ночная, приготовить нельзя.
Слова хозяйки были прерваны странным шипением, так что гость было
испугался; шум походил на то, как бы вся комната наполнилась змеями; но,
взглянувши вверх, он успокоился, ибо смекнул, что стенным часам пришла
охота бить. За шипеньем тотчас же последовало хрипенье, и наконец,
понатужась всеми силами, они пробили два часа таким звуком, как бы кто
колотил палкой по разбитому горшку, после чего маятник пошел опят