и тогда прошу только слушать. И то сказать, что люди
были вовсе не простого десятка, не какие-нибудь мужики хуторянские. Да,
может, иному, и повыше пасичника, сделали бы честь посещением. Вот, нап-
ример, знаете ли вы дьяка диканьской церкви, Фому Григорьевича? Эх, го-
лова! Что за истории умел он отпускать! Две из них найдете в этой книж-
ке. Он никогда не носил пестрядевого халата, какой встретите вы на мно-
гих деревенских дьячках; но заходите к нему и в будни, он вас всегда
примет в балахоне из тонкого сукна, цвету застуженного картофельного ки-
селя, за которое платил он в Полтаве чуть не по шести рублей за аршин.
От сапог его, у нас никто не скажет на целом хуторе, чтобы слышен был
запах дегтя; но всякому известно, что он чистил их самым лучшим
смальцем, какого, думаю, с радостью иной мужик положил бы себе в кашу.
Никто не скажет также, чтобы он когда-либо утирал нос полою своего бала-
хона, как то делают иные люди его звания; но вынимал из пазухи опрятно
сложенный белый платок, вышитый по всем краям красными нитками, и, исп-
равивши что следует, складывал его снова, по обыкновению, в двенадцатую
долю и прятал в пазуху. А один из гостей... Ну, тот уже был такой панич,
что хоть сейчас нарядить в заседатели или подкомории. Бывало, поставит
перед собою палец и, глядя на конец его, пойдет рассказывать - вычурно
да хитро, как в печатных книжках! Иной раз слушаешь, слушаешь, да и раз-
думье нападет. Ничего, хоть убей, не понимаешь. Откуда он слов понабрал-
ся таких! Фома Григорьевич раз ему насчет этого славную сплел присказку:
он рассказал ему, как один школьник, учившийся у какого-то дьяка грамо-
те, приехал к отцу и стал таким латыньщиком, что позабыл даже наш язык
православный. Все слова сворачивает на ус. Лопата у него - лопатус, баба
- бабус. Вот, случилось раз, пошли они вместе с отцом в поле. Латыньщик
увидел грабли и спрашивает отца: "Как это, батьку, по-вашему называет-
ся?" Да и наступил, разинувши рот, ногою на зубцы. Тот не успел соб-
раться с ответом, как ручка, размахнувшись, поднялась и - хвать его по
лбу. "Проклятые грабли! - закричал школьник, ухватясь рукою за лоб и
подскочивши на аршин, - как же они, черт бы спихнул с мосту отца их,
больно бьются!" Так вот как! Припомнил и имя, голубчик! Такая присказка
не по душе пришлась затейливому рассказчику. Не говоря ни слова, встал
он с места, расставил ноги свои посереди комнаты, нагнул голову немного
вперед, засунул руку в задний карман горохового кафтана своего, вытащил
круглую под лаком табакерку, щелкнул пальцем по намалеванной роже како-
го-то бусурманского генерала и, захвативши немалую порцию табаку, рас-
тертого с золою и листьями любистка, поднес ее коромыслом к носу и вытя-
нул носом на лету всю кучку, не дотронувшись даже до большого пальца, -
и всё ни слова; да как полез в другой карман и вынул синий в клетках бу-
мажный платок, тогда только проворчал про себя чуть ли еще не поговорку:
"Не мечите бисер перед свиньями"... "Быть же теперь ссоре", - подумал я,
заметив, что пальцы у Фомы Григорьевича так и складывались дать дулю. К
счастию, старуха моя догадалась поставить на стон горячий книш с маслом.
Все принялись за дело. Рука Фомы Григорьевича, вместо того чтоб показать
шиш, протянулась к книшу, и, как всегда водится, начали прихваливать
мастерицу хозяйку. Еще был у нас один рассказчик; но тот (нечего бы к
ночи и вспоминать о нем) такие выкапывал
были вовсе не простого десятка, не какие-нибудь мужики хуторянские. Да,
может, иному, и повыше пасичника, сделали бы честь посещением. Вот, нап-
ример, знаете ли вы дьяка диканьской церкви, Фому Григорьевича? Эх, го-
лова! Что за истории умел он отпускать! Две из них найдете в этой книж-
ке. Он никогда не носил пестрядевого халата, какой встретите вы на мно-
гих деревенских дьячках; но заходите к нему и в будни, он вас всегда
примет в балахоне из тонкого сукна, цвету застуженного картофельного ки-
селя, за которое платил он в Полтаве чуть не по шести рублей за аршин.
От сапог его, у нас никто не скажет на целом хуторе, чтобы слышен был
запах дегтя; но всякому известно, что он чистил их самым лучшим
смальцем, какого, думаю, с радостью иной мужик положил бы себе в кашу.
Никто не скажет также, чтобы он когда-либо утирал нос полою своего бала-
хона, как то делают иные люди его звания; но вынимал из пазухи опрятно
сложенный белый платок, вышитый по всем краям красными нитками, и, исп-
равивши что следует, складывал его снова, по обыкновению, в двенадцатую
долю и прятал в пазуху. А один из гостей... Ну, тот уже был такой панич,
что хоть сейчас нарядить в заседатели или подкомории. Бывало, поставит
перед собою палец и, глядя на конец его, пойдет рассказывать - вычурно
да хитро, как в печатных книжках! Иной раз слушаешь, слушаешь, да и раз-
думье нападет. Ничего, хоть убей, не понимаешь. Откуда он слов понабрал-
ся таких! Фома Григорьевич раз ему насчет этого славную сплел присказку:
он рассказал ему, как один школьник, учившийся у какого-то дьяка грамо-
те, приехал к отцу и стал таким латыньщиком, что позабыл даже наш язык
православный. Все слова сворачивает на ус. Лопата у него - лопатус, баба
- бабус. Вот, случилось раз, пошли они вместе с отцом в поле. Латыньщик
увидел грабли и спрашивает отца: "Как это, батьку, по-вашему называет-
ся?" Да и наступил, разинувши рот, ногою на зубцы. Тот не успел соб-
раться с ответом, как ручка, размахнувшись, поднялась и - хвать его по
лбу. "Проклятые грабли! - закричал школьник, ухватясь рукою за лоб и
подскочивши на аршин, - как же они, черт бы спихнул с мосту отца их,
больно бьются!" Так вот как! Припомнил и имя, голубчик! Такая присказка
не по душе пришлась затейливому рассказчику. Не говоря ни слова, встал
он с места, расставил ноги свои посереди комнаты, нагнул голову немного
вперед, засунул руку в задний карман горохового кафтана своего, вытащил
круглую под лаком табакерку, щелкнул пальцем по намалеванной роже како-
го-то бусурманского генерала и, захвативши немалую порцию табаку, рас-
тертого с золою и листьями любистка, поднес ее коромыслом к носу и вытя-
нул носом на лету всю кучку, не дотронувшись даже до большого пальца, -
и всё ни слова; да как полез в другой карман и вынул синий в клетках бу-
мажный платок, тогда только проворчал про себя чуть ли еще не поговорку:
"Не мечите бисер перед свиньями"... "Быть же теперь ссоре", - подумал я,
заметив, что пальцы у Фомы Григорьевича так и складывались дать дулю. К
счастию, старуха моя догадалась поставить на стон горячий книш с маслом.
Все принялись за дело. Рука Фомы Григорьевича, вместо того чтоб показать
шиш, протянулась к книшу, и, как всегда водится, начали прихваливать
мастерицу хозяйку. Еще был у нас один рассказчик; но тот (нечего бы к
ночи и вспоминать о нем) такие выкапывал