большая суета, а за нею и
"притрепетность", постоянно возрастающая от приходящих грозных известий.
"16-го сентября. Рано пустился в легонькой повозочке, при кучерстве
Кобченка, в Княжичи и часу в восьмом достигох иерейской квартиры. Только
хотя отец Александр и оспаривал, что о епископе нет никаких слухов, однако
же я понудил его идти в церковь и пока что приводить в порядок. Сам же
остался в доме и подготовлял кое-какие приказания и распоряжения, вследствие
чего и послан сидящий на костылях В-ский, в пово зочке, в Новоселки^ с
требованием тамошнего причета и для разведывания.
Во время деланного распоряжения мать отца Александра, прибывшая к
сыночку из Бердического и Сквирского уездов, пересказывала чудеса о весьма и
весьма строгом обращении епископа и, можно сказать, умлевала (sic) - дай
только, чтобы и мы не испытали жезла строгости... Умилительно просила меня,
- как можно, и себя поберечь и ее сынуня от того, чтобы лядвия наша не
наполнилась поругания, яко же в знаемых ею местах и лицах... Что тут делать?
Поневоле струсишь. Хотел бы я уже, наслушавшись красноречивых: "Ох, таточку
ж мий риднисенький! Да отец же благочинный!.." и проч. сладкоглаголивых
слов, - восхотел бы и аз уехать за тридевять земель, в тридесятое царство;
но, увы, - Кобченок уже кони позаводыв в конюшню, а сам потащился выпивать
канунного княжицкого меду. Пый, пый, сыну, поки солодко, але як буде гирко,
- от тоди що будемо робыты?..
Та вже ж чы то сяк, чы то так, - пиду, лышень, и я до храму божого и
побачу порядкив..."
Лишь отец Фока переступает за порог "храму божого", как видит такие
"порядки", что весь страх за свои "лядвия", готовые пострадать от владычного
"жезла строгости", у него пропадает, и благочинным овладевает его веселый
юмор, предавшись которому он продолжает писать по-малороссийски:
"Колы ж я туды вийду (то есть в храм)... Господы мылостывый!.. Жинбк
(баб) трбха не з десять стоят раком, гопидтыкованных, и мыют в церкви
пидлогу (полы), а чоловиков (мужчин) мабут з чотыри - хто з виныком, а кто з
крылом птычым, ходят меж жинками, да все штурхають да обмитають то порох
(пыль), то паутыну... Побачивши таке безладье, я подумав соби, гришный: ну
що як владыка до нас рум (сейчас нагрянет) и застане в циркви нас с
пидтыкаными жинками?.. От-то реготу (хохоту) богацко буде!..
Тым часом все сдиялось до ладу, и мы, взгромоздывши на колокольню
старого слитюго сторожа, щоб на окуляры дывизсь (в очки смотрел) на дви
дорози: Ясногородску и Музыцку, хто буде дуже шпарко котыться по дорози. Але
ж то, отцове,. як був тоди вельми великий и холодный витер, то раз сторож
збунтовав нас, що катыться брыль по дорози, зирванный з головы Пылипона
Крупчатника... Другий раз нас сполошыв, як побачив, що пид корчмою на
самисинькой дорози покатывься соцький, як иого сперещив москаль по потылицы
(солдат съездил по затылку). Третий раз усе-таки наш слипый сторож крычав на
дзвиницы як дурный, побачивши, що гончар перекунывсь, идучи (едучи) з
Ясногородки, и горшки з воза (телеги) покотылись... А в четвертый раз... да
вже совсим не до ладу, та що же маете работы... оглашенный дид крычыт, що
_котыця овечка!_ Тпфу ты пропасть! Ходым до хаты, да вин, старый дурень, ще
не так буде нас дурыть.
Ото мы пошли в комнату вдовой госпожи, не успели там натощак выпить по
стакану
"притрепетность", постоянно возрастающая от приходящих грозных известий.
"16-го сентября. Рано пустился в легонькой повозочке, при кучерстве
Кобченка, в Княжичи и часу в восьмом достигох иерейской квартиры. Только
хотя отец Александр и оспаривал, что о епископе нет никаких слухов, однако
же я понудил его идти в церковь и пока что приводить в порядок. Сам же
остался в доме и подготовлял кое-какие приказания и распоряжения, вследствие
чего и послан сидящий на костылях В-ский, в пово зочке, в Новоселки^ с
требованием тамошнего причета и для разведывания.
Во время деланного распоряжения мать отца Александра, прибывшая к
сыночку из Бердического и Сквирского уездов, пересказывала чудеса о весьма и
весьма строгом обращении епископа и, можно сказать, умлевала (sic) - дай
только, чтобы и мы не испытали жезла строгости... Умилительно просила меня,
- как можно, и себя поберечь и ее сынуня от того, чтобы лядвия наша не
наполнилась поругания, яко же в знаемых ею местах и лицах... Что тут делать?
Поневоле струсишь. Хотел бы я уже, наслушавшись красноречивых: "Ох, таточку
ж мий риднисенький! Да отец же благочинный!.." и проч. сладкоглаголивых
слов, - восхотел бы и аз уехать за тридевять земель, в тридесятое царство;
но, увы, - Кобченок уже кони позаводыв в конюшню, а сам потащился выпивать
канунного княжицкого меду. Пый, пый, сыну, поки солодко, але як буде гирко,
- от тоди що будемо робыты?..
Та вже ж чы то сяк, чы то так, - пиду, лышень, и я до храму божого и
побачу порядкив..."
Лишь отец Фока переступает за порог "храму божого", как видит такие
"порядки", что весь страх за свои "лядвия", готовые пострадать от владычного
"жезла строгости", у него пропадает, и благочинным овладевает его веселый
юмор, предавшись которому он продолжает писать по-малороссийски:
"Колы ж я туды вийду (то есть в храм)... Господы мылостывый!.. Жинбк
(баб) трбха не з десять стоят раком, гопидтыкованных, и мыют в церкви
пидлогу (полы), а чоловиков (мужчин) мабут з чотыри - хто з виныком, а кто з
крылом птычым, ходят меж жинками, да все штурхають да обмитають то порох
(пыль), то паутыну... Побачивши таке безладье, я подумав соби, гришный: ну
що як владыка до нас рум (сейчас нагрянет) и застане в циркви нас с
пидтыкаными жинками?.. От-то реготу (хохоту) богацко буде!..
Тым часом все сдиялось до ладу, и мы, взгромоздывши на колокольню
старого слитюго сторожа, щоб на окуляры дывизсь (в очки смотрел) на дви
дорози: Ясногородску и Музыцку, хто буде дуже шпарко котыться по дорози. Але
ж то, отцове,. як був тоди вельми великий и холодный витер, то раз сторож
збунтовав нас, що катыться брыль по дорози, зирванный з головы Пылипона
Крупчатника... Другий раз нас сполошыв, як побачив, що пид корчмою на
самисинькой дорози покатывься соцький, як иого сперещив москаль по потылицы
(солдат съездил по затылку). Третий раз усе-таки наш слипый сторож крычав на
дзвиницы як дурный, побачивши, що гончар перекунывсь, идучи (едучи) з
Ясногородки, и горшки з воза (телеги) покотылись... А в четвертый раз... да
вже совсим не до ладу, та що же маете работы... оглашенный дид крычыт, що
_котыця овечка!_ Тпфу ты пропасть! Ходым до хаты, да вин, старый дурень, ще
не так буде нас дурыть.
Ото мы пошли в комнату вдовой госпожи, не успели там натощак выпить по
стакану