мать сшибла.
Я говорю:
"Клавдия Родионовна, бросьте свои трелюзии - утешьте мамашу-то,
выйдите, пожалуйста".
А она мне это же мое последнее слово и отвечает:
"Выйдите, пожалуйста!"
Я говорю:
"Жестокое в вас сердце какое! Чужих вам жаль, а мать ничего не стоит
утешить, и вы не можете. Ведь это же можно сделать и без всякой без веры",
- Разумеется, - поддержала Аичка.
- Ну, конечно! Господи, - ведь не во все же веришь, о чем утверждают
духовные, но не препятствуешь им, чтобы другие им верили.
Но только что я ей эту назидацию провела, она мне повелевает:
"Выйдите!"
"А за что?"
"За то, говорит, что вы - воплощенная ложь и учите меня лгать и
притворяться. Я не могу вас выносить: вы мне гадкое говорите".
Я вернулась и как только начала объяснять миною все, что было, то и не
заметила, что он уже читать перестал и подошел к жардинверке, сломал с
одного цветка веточку и этой веточкой стал водой брызгать. И сам всех
благодарит и поздравляет, а ничего не поет. Все у него как-то особенно
выдающееся.
"Благодарю вас, - говорит, - что вы со мной помолились. Но где же ваши
прочие семейные?"
Вот и опять лгать надо о Николае Ивановиче, и солгали, сказали, что его
к графу в комиссию потребовали.
"А дочь ваша, где она?"
Ну, тут уже Маргарита Михайловна не выдержала и молча заплакала.
Он понял, и ее, как ангел, обласкал, и говорит:
"Не огорчайтесь, не огорчайтесь! В молодости много необдуманного
случается, но потом увидят свою пользу и оставят".
Старуха говорит:
"Дай бог! Дай бог!"
А он успокаивает ее:
"Молитесь, верьте и надейтесь, и она будет такая ж, как все".
А та опять:
"Дай бог".
"И даст бог! По вере вашей и будет вам. А теперь, если сна не хочет к
нам выйти, то не могу ли я к ней взойти?"
Маргарита Михайловна, услыхав это, от благодарности ему даже в ноги
упала, а он ее поднимает и говорит:
"Что вы, что вы!.. Поклоняться одному богу прилично, а я человек".
А я и Ефросинья Михайловна тою минутою бросились обе в Клавдинькину
комнату и говорим:
"Скорее, скорее!.. ты не хотела к нему выйти, так он теперь сам к тебе
желает прийти".
"Ну так что же такое?" - отвечает спокойно.
"Он тебя спрашивает, согласна ли ты его принять?"
Клавдинька отвечает:
"Это дом мамашин; в ее доме всякий может идти, куда ей угодно".
Я бегу и говорю:
"Пожалуйте".
А он мне ласково на ответ улыбнулся, а Маргарите Михайловне говорит:
"Я вам говорю, не сокрушайтесь; я чудес не творю, но если чудо нужно,
то всегда чудеса были, и есть, и будут. Проводите меня к ней и на минуту нас
оставьте, мы с ней должны говорить в одном вездеприсутствии божием".
"Конечно, боже мой! разве мы этого не понимаем! Только помоги,
господи!"
- Ну, я бы не вытерпела, - сказала Аичка, - я бы подслушала.
- А ты погоди, не забегай.
XI
Мы его в Клавдинькину дверь впустили, а сами скорее обежали вокруг
через столовую, откуда к ней в комнату окно есть над дверью, и вдвоем с
Ефросиньей Михайловной на стол влезли, а Маргарита Михайловна, как грузная,
на стол лезть побоялась, а только к дверному створу ухо присунула слушать.
Он, как вошел, сейчас же положил ей свою руку на темя и сказал
по-духовному:
"Здравствуй, дочь моя!"
А она его рук
Я говорю:
"Клавдия Родионовна, бросьте свои трелюзии - утешьте мамашу-то,
выйдите, пожалуйста".
А она мне это же мое последнее слово и отвечает:
"Выйдите, пожалуйста!"
Я говорю:
"Жестокое в вас сердце какое! Чужих вам жаль, а мать ничего не стоит
утешить, и вы не можете. Ведь это же можно сделать и без всякой без веры",
- Разумеется, - поддержала Аичка.
- Ну, конечно! Господи, - ведь не во все же веришь, о чем утверждают
духовные, но не препятствуешь им, чтобы другие им верили.
Но только что я ей эту назидацию провела, она мне повелевает:
"Выйдите!"
"А за что?"
"За то, говорит, что вы - воплощенная ложь и учите меня лгать и
притворяться. Я не могу вас выносить: вы мне гадкое говорите".
Я вернулась и как только начала объяснять миною все, что было, то и не
заметила, что он уже читать перестал и подошел к жардинверке, сломал с
одного цветка веточку и этой веточкой стал водой брызгать. И сам всех
благодарит и поздравляет, а ничего не поет. Все у него как-то особенно
выдающееся.
"Благодарю вас, - говорит, - что вы со мной помолились. Но где же ваши
прочие семейные?"
Вот и опять лгать надо о Николае Ивановиче, и солгали, сказали, что его
к графу в комиссию потребовали.
"А дочь ваша, где она?"
Ну, тут уже Маргарита Михайловна не выдержала и молча заплакала.
Он понял, и ее, как ангел, обласкал, и говорит:
"Не огорчайтесь, не огорчайтесь! В молодости много необдуманного
случается, но потом увидят свою пользу и оставят".
Старуха говорит:
"Дай бог! Дай бог!"
А он успокаивает ее:
"Молитесь, верьте и надейтесь, и она будет такая ж, как все".
А та опять:
"Дай бог".
"И даст бог! По вере вашей и будет вам. А теперь, если сна не хочет к
нам выйти, то не могу ли я к ней взойти?"
Маргарита Михайловна, услыхав это, от благодарности ему даже в ноги
упала, а он ее поднимает и говорит:
"Что вы, что вы!.. Поклоняться одному богу прилично, а я человек".
А я и Ефросинья Михайловна тою минутою бросились обе в Клавдинькину
комнату и говорим:
"Скорее, скорее!.. ты не хотела к нему выйти, так он теперь сам к тебе
желает прийти".
"Ну так что же такое?" - отвечает спокойно.
"Он тебя спрашивает, согласна ли ты его принять?"
Клавдинька отвечает:
"Это дом мамашин; в ее доме всякий может идти, куда ей угодно".
Я бегу и говорю:
"Пожалуйте".
А он мне ласково на ответ улыбнулся, а Маргарите Михайловне говорит:
"Я вам говорю, не сокрушайтесь; я чудес не творю, но если чудо нужно,
то всегда чудеса были, и есть, и будут. Проводите меня к ней и на минуту нас
оставьте, мы с ней должны говорить в одном вездеприсутствии божием".
"Конечно, боже мой! разве мы этого не понимаем! Только помоги,
господи!"
- Ну, я бы не вытерпела, - сказала Аичка, - я бы подслушала.
- А ты погоди, не забегай.
XI
Мы его в Клавдинькину дверь впустили, а сами скорее обежали вокруг
через столовую, откуда к ней в комнату окно есть над дверью, и вдвоем с
Ефросиньей Михайловной на стол влезли, а Маргарита Михайловна, как грузная,
на стол лезть побоялась, а только к дверному створу ухо присунула слушать.
Он, как вошел, сейчас же положил ей свою руку на темя и сказал
по-духовному:
"Здравствуй, дочь моя!"
А она его рук