то
шутки; он оделся, вышел на крыльцо, сел в саночки, но чуть только забрал
вожжи, его лошадь сразу же бросилась вперед и ударилась лбом в стену. Он
ее потянул в другую сторону, она снова метнулась и опять лбом в запертый
сарай - и на этот раз так больно стукнулась, что даже головою замотала.
Немец долго не мог понять этой штуки и не нашел, у кого бы спросить ей
объяснение, потому что, пока это происходило, в доме сник всякий след
жизни, все огни везде погасли и все люди попрятались. Мертво, как в
заколдованном замке, только луна светит, озаряя далекое поле,
открывающееся за растворенными воротами, да мороз хрустит и потрескивает.
Оглянулся Гуго туда и сюда, видит: дело плохо; повернул лошадь головой
к луне - и даже испугался: так мертво и тупо, как два тусклые зеркальца,
неподвижно глядели на луну большие бельма бедной Окрысы, и лунный свет
отражался от них, как от металла.
"Лошадь слепая", - догадался Гуго и еще раз оглянулся по двору.
В одном из окон при свете луны ему показалось, что он видел длинную
фигуру Дмитрия Ерофеича, который, вероятно, еще не спал и любовался луною,
а может быть, и собирался молиться. Гуго вздохнул, взял лошадь под уздцы и
повел ее со двора, - и как только за Пекторалисом заперли ворота, в
окошечке Дмитрия Ерофеича засветился тихий огонек: вероятно, старичок
зажег лампадку и стал на молитву.
9
- Бедный Гуго был жестоко и немилосердно обманут, его терзала обида,
потеря, нестерпимая досада и отчаянное положение среди поля, - и он все
это нес, терпеливо нес, идучи целые сорок верст пешком с слепою лошадью,
за которою тянулись его пустые санки. И что же, однако, он сделал со всеми
этими чувствами и с лошадью? Лошади нигде не оказалось - и он ничего
никому не сказал о том, куда она делась (вероятно, он продал ее татарам в
Ишиме). А к Дмитрию Ерофеичу, на дворе которого все наши имели обычай
приставать, Пекторалис заезжал по-прежнему, не давая заметить в своих
отношениях и тени неудовольствия. Долго, долго Дмитрий Ерофеич не
показывал ему глаз, но потом они встретились - и Пекторалис не сказал ни
слова о лошади.
Наконец уже Дмитрий Ерофеич не выдержал и сам заговорил:
"А что, бишь, я все забываю тебя спросить: какова твоя лошаденка?"
"Ничего, очень хороша", - отвечал Пекторалис.
"Да она, что и говорить, разумеется, лошадь хорошая: только вот какова
она в езде-то?"
"Хорошо ездит".
"Ну и чудесно. Я так и полагал, что хорошо будет ездить. Только что же
ты, кажется, не на ней сегодня приехал?"
"Да я ее поберегаю".
"А, вот это прекрасно, это ты очень умно делаешь, поберегай, брат, ее,
поберегай. Кобылица чудная, грех такую не беречь".
И людям он с добротою сердечною сообщал, что вот-де Гуго Карлыч нашу
Окрысу очень хвалит, а сам все думал: "Что это за чертов такой немец,
ей-право, во всю мою жизнь со мной такая первая оказия: надул человека до
бесчувствия, а он не ругается и не жалуется".
И впал от этого Дмитрий Ерофеич даже в беспокойство. Понять он не мог,
что это такое значит. Сам начал всем рассказывать, как он надул
Пекторалиса, и сильно претендовал, что отчего же тот не жалуется. Но
Пекторалис держал свой термин и, узнав, что Дмитрий Ерофеич рассказывает,
только пожал плечами и сказал:
"Никакой выдержки нет".
Дмитрий Ерофеич был плутоват, но труслив, суеверен и набожен; он
в
шутки; он оделся, вышел на крыльцо, сел в саночки, но чуть только забрал
вожжи, его лошадь сразу же бросилась вперед и ударилась лбом в стену. Он
ее потянул в другую сторону, она снова метнулась и опять лбом в запертый
сарай - и на этот раз так больно стукнулась, что даже головою замотала.
Немец долго не мог понять этой штуки и не нашел, у кого бы спросить ей
объяснение, потому что, пока это происходило, в доме сник всякий след
жизни, все огни везде погасли и все люди попрятались. Мертво, как в
заколдованном замке, только луна светит, озаряя далекое поле,
открывающееся за растворенными воротами, да мороз хрустит и потрескивает.
Оглянулся Гуго туда и сюда, видит: дело плохо; повернул лошадь головой
к луне - и даже испугался: так мертво и тупо, как два тусклые зеркальца,
неподвижно глядели на луну большие бельма бедной Окрысы, и лунный свет
отражался от них, как от металла.
"Лошадь слепая", - догадался Гуго и еще раз оглянулся по двору.
В одном из окон при свете луны ему показалось, что он видел длинную
фигуру Дмитрия Ерофеича, который, вероятно, еще не спал и любовался луною,
а может быть, и собирался молиться. Гуго вздохнул, взял лошадь под уздцы и
повел ее со двора, - и как только за Пекторалисом заперли ворота, в
окошечке Дмитрия Ерофеича засветился тихий огонек: вероятно, старичок
зажег лампадку и стал на молитву.
9
- Бедный Гуго был жестоко и немилосердно обманут, его терзала обида,
потеря, нестерпимая досада и отчаянное положение среди поля, - и он все
это нес, терпеливо нес, идучи целые сорок верст пешком с слепою лошадью,
за которою тянулись его пустые санки. И что же, однако, он сделал со всеми
этими чувствами и с лошадью? Лошади нигде не оказалось - и он ничего
никому не сказал о том, куда она делась (вероятно, он продал ее татарам в
Ишиме). А к Дмитрию Ерофеичу, на дворе которого все наши имели обычай
приставать, Пекторалис заезжал по-прежнему, не давая заметить в своих
отношениях и тени неудовольствия. Долго, долго Дмитрий Ерофеич не
показывал ему глаз, но потом они встретились - и Пекторалис не сказал ни
слова о лошади.
Наконец уже Дмитрий Ерофеич не выдержал и сам заговорил:
"А что, бишь, я все забываю тебя спросить: какова твоя лошаденка?"
"Ничего, очень хороша", - отвечал Пекторалис.
"Да она, что и говорить, разумеется, лошадь хорошая: только вот какова
она в езде-то?"
"Хорошо ездит".
"Ну и чудесно. Я так и полагал, что хорошо будет ездить. Только что же
ты, кажется, не на ней сегодня приехал?"
"Да я ее поберегаю".
"А, вот это прекрасно, это ты очень умно делаешь, поберегай, брат, ее,
поберегай. Кобылица чудная, грех такую не беречь".
И людям он с добротою сердечною сообщал, что вот-де Гуго Карлыч нашу
Окрысу очень хвалит, а сам все думал: "Что это за чертов такой немец,
ей-право, во всю мою жизнь со мной такая первая оказия: надул человека до
бесчувствия, а он не ругается и не жалуется".
И впал от этого Дмитрий Ерофеич даже в беспокойство. Понять он не мог,
что это такое значит. Сам начал всем рассказывать, как он надул
Пекторалиса, и сильно претендовал, что отчего же тот не жалуется. Но
Пекторалис держал свой термин и, узнав, что Дмитрий Ерофеич рассказывает,
только пожал плечами и сказал:
"Никакой выдержки нет".
Дмитрий Ерофеич был плутоват, но труслив, суеверен и набожен; он
в