ыучил: "Офицер, дай на водку!" Уж татары по мне лучше: те хоть непьющие...
До станции оставалось еще с версту. Кругом было тихо, так тихо, что по
жужжанию комара можно было следить за его полетом. Налево чернело глубокое
ущелье; за ним и впереди нас темно-синие вершины гор, изрытые морщинами,
покрытые слоями снега, рисовались на бледном небосклоне, еще сохранявшем
последний отблеск зари. На темном небе начинали мелькать звезды, и странно,
мне показалось, что оно гораздо выше, чем у нас на севере. По обеим
сторонам дороги торчали голые, черные камни; кой-где из-под снега
выглядывали кустарники, но ни один сухой листок не шевелился, и весело было
слышать среди этого мертвого сна природы фырканье усталой почтовой тройки и
неровное побрякиванье русского колокольчика.
- Завтра будет славная погода! - сказал я. Штабс-капитан не отвечал ни
слова и указал мне пальцем на высокую гору, поднимавшуюся прямо против нас.
- Что ж это? - спросил я.
- Гуд-гора.
- Ну так что ж?
- Посмотрите, как курится.
И в самом деле, Гуд-гора курилась; по бокам ее ползали легкие струйки -
облаков, а на вершине лежала черная туча, такая черная, что на темном небе
она казалась пятном.
Уж мы различали почтовую станцию, кровли окружающих ее саклей. и перед нами
мелькали приветные огоньки, когда пахнул сырой, холодный ветер, ущелье
загудело и пошел мелкий дождь. Едва успел я накинуть бурку, как повалил
снег. Я с благоговением посмотрел на штабс-капитана...
- Нам придется здесь ночевать, - сказал он с досадою, - в такую метель
через горы не переедешь. Что? были ль обвалы на Крестовой? - спросил он
извозчика.
- Не было, господин, - отвечал осетин-извозчик, - а висит много, много.
За неимением комнаты для проезжающих на станции, нам отвели ночлег в дымной
сакле. Я пригласил своего спутника выпить вместе стакан чая, ибо со мной
был чугунный чайник - единственная отрада моя в путешествиях по Кавказу.
Сакля была прилеплена одним боком к скале; три скользкие, мокрые ступени
вели к ее двери. Ощупью вошел я и наткнулся на корову (хлев у этих людей
заменяет лакейскую). Я не знал, куда деваться: тут блеют овцы, там ворчит
собака. К счастью, в стороне блеснул тусклый свет и помог мне найти другое
отверстие наподобие двери. Тут открылась картина довольно занимательная:
широкая сакля, которой крыша опиралась на два закопченные столба, была
полна народа. Посередине трещал огонек, разложенный на земле, и дым,
выталкиваемый обратно ветром из отверстия в крыше, расстилался вокруг такой
густой пеленою, что я долго не мог осмотреться; у огня сидели две старухи,
множество детей и один худощавый грузин, все в лохмотьях. Нечего было
делать, мы приютились у огня, закурили трубки, и скоро чайник зашипел
приветливо.
- Жалкие люди! - сказал я штабс-капитану, указывая на наших грязных хозяев,
которые молча на нас смотрели в каком-то остолбенении.
- Преглупый народ! - отвечал он. - Поверите ли? ничего не умеют, не
способны ни к какому образованию! Уж по крайней мере наши кабардинцы или
чеченцы хотя разбойники, голыши, зато отчаянные башки, а у этих и к оружию
никакой охоты нет: порядочного кинжала ни на одном не увидишь. Уж подлинно
осетины!
- А вы долго были в Чечне?
- Да, я лет десять стоял там в крепости с ротою, у Каменного Брода, -
знаете?
- Слыхал.
- Вот, батюшка, надоели нам эти головорезы; нынче, слава богу, смирнее; а
бывало, на сто шагов отойдешь за вал, уже где-нибудь косматый дьявол сидит
и караулит
До станции оставалось еще с версту. Кругом было тихо, так тихо, что по
жужжанию комара можно было следить за его полетом. Налево чернело глубокое
ущелье; за ним и впереди нас темно-синие вершины гор, изрытые морщинами,
покрытые слоями снега, рисовались на бледном небосклоне, еще сохранявшем
последний отблеск зари. На темном небе начинали мелькать звезды, и странно,
мне показалось, что оно гораздо выше, чем у нас на севере. По обеим
сторонам дороги торчали голые, черные камни; кой-где из-под снега
выглядывали кустарники, но ни один сухой листок не шевелился, и весело было
слышать среди этого мертвого сна природы фырканье усталой почтовой тройки и
неровное побрякиванье русского колокольчика.
- Завтра будет славная погода! - сказал я. Штабс-капитан не отвечал ни
слова и указал мне пальцем на высокую гору, поднимавшуюся прямо против нас.
- Что ж это? - спросил я.
- Гуд-гора.
- Ну так что ж?
- Посмотрите, как курится.
И в самом деле, Гуд-гора курилась; по бокам ее ползали легкие струйки -
облаков, а на вершине лежала черная туча, такая черная, что на темном небе
она казалась пятном.
Уж мы различали почтовую станцию, кровли окружающих ее саклей. и перед нами
мелькали приветные огоньки, когда пахнул сырой, холодный ветер, ущелье
загудело и пошел мелкий дождь. Едва успел я накинуть бурку, как повалил
снег. Я с благоговением посмотрел на штабс-капитана...
- Нам придется здесь ночевать, - сказал он с досадою, - в такую метель
через горы не переедешь. Что? были ль обвалы на Крестовой? - спросил он
извозчика.
- Не было, господин, - отвечал осетин-извозчик, - а висит много, много.
За неимением комнаты для проезжающих на станции, нам отвели ночлег в дымной
сакле. Я пригласил своего спутника выпить вместе стакан чая, ибо со мной
был чугунный чайник - единственная отрада моя в путешествиях по Кавказу.
Сакля была прилеплена одним боком к скале; три скользкие, мокрые ступени
вели к ее двери. Ощупью вошел я и наткнулся на корову (хлев у этих людей
заменяет лакейскую). Я не знал, куда деваться: тут блеют овцы, там ворчит
собака. К счастью, в стороне блеснул тусклый свет и помог мне найти другое
отверстие наподобие двери. Тут открылась картина довольно занимательная:
широкая сакля, которой крыша опиралась на два закопченные столба, была
полна народа. Посередине трещал огонек, разложенный на земле, и дым,
выталкиваемый обратно ветром из отверстия в крыше, расстилался вокруг такой
густой пеленою, что я долго не мог осмотреться; у огня сидели две старухи,
множество детей и один худощавый грузин, все в лохмотьях. Нечего было
делать, мы приютились у огня, закурили трубки, и скоро чайник зашипел
приветливо.
- Жалкие люди! - сказал я штабс-капитану, указывая на наших грязных хозяев,
которые молча на нас смотрели в каком-то остолбенении.
- Преглупый народ! - отвечал он. - Поверите ли? ничего не умеют, не
способны ни к какому образованию! Уж по крайней мере наши кабардинцы или
чеченцы хотя разбойники, голыши, зато отчаянные башки, а у этих и к оружию
никакой охоты нет: порядочного кинжала ни на одном не увидишь. Уж подлинно
осетины!
- А вы долго были в Чечне?
- Да, я лет десять стоял там в крепости с ротою, у Каменного Брода, -
знаете?
- Слыхал.
- Вот, батюшка, надоели нам эти головорезы; нынче, слава богу, смирнее; а
бывало, на сто шагов отойдешь за вал, уже где-нибудь косматый дьявол сидит
и караулит