блестящая, как серебристый атлас. По уверениям метрдотеля, их
поймал в Южной Америке каторжник.
- А как моя приятельница Мата Хари? - поинтересовался
Ивор, вновь поворачиваясь к нам, его растопыренная пятерня так
и лежала поверх стола с той минуты, как он повернулся к
обсуждаемым "насекомым".
Мы сообщили, что бедный ара заболел, пришлось его
умертвить. А машина по-прежнему бегает? Бегает и
преотличнейшим...
- Собственно, - продолжила Ирис, тронув мое запястье, - мы
решили завтра двинуться в Канниццу. Жалко, Ив, что ты не можешь
отправиться с нами, но может быть тебе удастся приехать потом.
Я не стал возражать, хоть и слыхом не слыхивал об этом
решении.
Ивор сказал, что если мы пожелаем продать виллу "Ирис", то
он знает человека, который возьмет ее сразу. Ирис, сказал он,
тоже его знает: Дэвид Геллер, актер. "Он был (повернувшись ко
мне) первым ее ухажером, пока тебя не принесло. У нее наверняка
где-то спрятана наша с ним фотография - "Троил и Крессида",
тому уж лет десять назад. Он играл Елену Троянскую, а я
Крессиду."
- Врет, врет, - мурлыкала Ирис.
Ивор описал нам дом, купленный им в Лос-Анжелесе. Он
предложил, чтобы после обеда мы с ним обсудили сценарий,
который ему хотелось мне заказать, - по гоголевскому "Ревизору"
(мы, так сказать, возвращались в исходную точку). Ирис
попросила добавки.
- Смотри не помри, - сказал Ивор. - Жутко сытная штука,
помнишь, что говорила миссис Грант (их давняя гувернантка,
которой он приписывал всякого рода отвратные апофегмы): "Белые
черви ждут не дождутся обжору".
- Вот потому-то я и хочу, чтобы меня после смерти сожгли,
- заметила Ирис.
Он потребовал вторую или третью бутылку посредственного
белого вина, которое я похвалил из малодушной вежливости. Мы
выпили за его новую фильму (забыл название), назавтра ей
предстояло пойти в Лондоне, а там, надеялся он, и в Париже.
Ивор не выглядел ни особенно хорошо, ни особенно
счастливо; он обзавелся порядочной лысинкой, стал весноват. Я
прежде не замечал, как тяжелы его веки, как редки и белесы
ресницы. Наши соседи, троица безвредных американцев, шумных,
хмельных, громогласных, были, возможно, не очень приятны,
однако ни Ирис, ни я не сочли оправданной иворову угрозу
"заткнуть эти бронксиальные трубы", тем более, что и сам он
разговаривал довольно зычно. Честно говоря, я уже с нетерпением
ожидал окончанья обеда - и домашнего кофе, - напротив, Ирис,
казалось, утвердилась в намерении вполне насладиться каждым
кусочком, каждой каплей. На ней было очень открытое платье,
черное, ровно смоль, и ониксовые серьги, мой давний подарок.
Щеки и руки, лишенные летнего загара, отливали матовой
белизной, которую мне пришлось разделить - и может быть,
слишком щедро, между юными женщинами моих будущих книг.
Блуждающий взор Ивора все примеривался к ее голым плечам, но
мне с помощью простого приема, - встревая с каким-то вопросом,
- удавалось сбивать этот взор с пути.
Наконец испытание подошло к концу. Ирис сказала, что
через минуту вернется; ее брат предложил мне "пойти отлить", но
я уклонился, - не то, чтобы я не нуждался в этом, - нуждался, -
а просто по опыту знал, что говорливый сосед и вид его близкой
струи наверняка поразят меня испускательной импотенцией. Сидя в
хол