го "fairelamourir", как
она называла это на своем небрежном и нежном французском.
Ивор обещал заехать за нами в семь вечера. Я уже надел
старый обеденный фрак, Ирис стояла бочком к коридорному зеркалу
(лучшему и ярчайшему в доме), слегка покручиваясь в стараньях
разгядеть в ручное зеркальце, которое держала у головы, свой
темный шелковистый затылок.
- Если ты готов, - сказала она, - может, купишь немного
маслин? Из ресторана мы приедем сюда, а он так любит их к
послеобеденному коньяку.
Вследствие этого я спустился вниз и перешел улицу, и
содрогнулся (стоял сырой безрадостный вечер), и пинком отворил
дверь деликатесной лавчонки напротив, и мужчина, шедший за
мной, крепкой рукой придержал ее, не давая закрыться. Он был в
окопном плаще, в берете, темное лицо его дергалось. Я узнал
лейтенанта Старова.
- Аh! - сказал он. - A whole centure we did not meet!
Облачко, выдохнутое им, отозвалось странным химическим
душком. Я однажды попробовал нюхнуть кокаину (от чего меня
только вырвало), но тут был какой-то другой наркотик.
Он стянул черную перчатку для одного из тех крепких,
обстоятельных рукопожатий, которыми мои соотечественники
почитают приличным обмениваться при всякой встрече и
расставании, и освобожденная дверь тюкнула его между лопаток.
- Pleasant meeting! - продолжал он на своем удивительном
английском (не выставляя его напоказ, как могло б показаться,
но прибегая к нему вследствие подсознательного сближения). - I
see you are in smoking. Banquet?
Я выбирал оливки, между тем отвечая, по-русски, что да, мы
с женою нынче обедаем на людях. Затем я сумел уклониться от
прощального рукопожатия, воспользовавшись тем, что приказчица
обратилась к нему за новыми распоряжениями.
- Вот несчастье! - воскликнула Ирис. - Нужны были черные,
а не зеленые!
Я сказал, что отказываюсь возвращаться за ними, потому что
не желаю еще раз нарваться на Старова.
- А, этот мерзкий тип, - сказала она. - Вот увидишь,
теперь он явится нас навестить в надежде на "vaw-dutch-ka".
Напрасно ты с ним разговаривал.
Она распахнула окно и высунулась наружу как раз в ту
минуту, что Ивор вылезал из такси. Послав ему воздухом сочный
поцелуй, она прокричала, иллюстративно маша руками, что мы
спускаемся.
- Как было бы хорошо, - говорила она, пока мы торопливо
сходили по лестнице, - если бы ты носил оперный плащ. Мы бы оба
завернулись в него, как сиамские близнецы из твоего рассказа.
Ну, теперь скоренько.
Она влетела в объятия Ивора и через миг уже укрылась в
машине.
- "Паон д'Ор", - cообщил водителю Ивор. - Приятно видеть
тебя, старичок, - сказал он мне с явственным американским
выговором (которому я застенчиво подражал за обедом, пока он не
буркнул: "Очень смешно").
Ресторана "Паон д'Op" теперь уж не существует. Хоть и не
первостатейный, но приятный и чистый, он был особенно люб
американским туристам, которые называли его "Pander" (т.е.
собственно, "сводник") или "Пандора" и всегда заказывали "putty
saw-lay", - и сколько я понял, мы тоже его получили. Яснее
всего мне запомнился стекленый ящичек на расписанной золотыми
фигурами стене рядом с нашим столом: в нем виднелась четверка
бабочек морфо - две громадные, сияющие одинаково резко, и две
помельче под ними, слева синяя с белыми полосками, а справа
она называла это на своем небрежном и нежном французском.
Ивор обещал заехать за нами в семь вечера. Я уже надел
старый обеденный фрак, Ирис стояла бочком к коридорному зеркалу
(лучшему и ярчайшему в доме), слегка покручиваясь в стараньях
разгядеть в ручное зеркальце, которое держала у головы, свой
темный шелковистый затылок.
- Если ты готов, - сказала она, - может, купишь немного
маслин? Из ресторана мы приедем сюда, а он так любит их к
послеобеденному коньяку.
Вследствие этого я спустился вниз и перешел улицу, и
содрогнулся (стоял сырой безрадостный вечер), и пинком отворил
дверь деликатесной лавчонки напротив, и мужчина, шедший за
мной, крепкой рукой придержал ее, не давая закрыться. Он был в
окопном плаще, в берете, темное лицо его дергалось. Я узнал
лейтенанта Старова.
- Аh! - сказал он. - A whole centure we did not meet!
Облачко, выдохнутое им, отозвалось странным химическим
душком. Я однажды попробовал нюхнуть кокаину (от чего меня
только вырвало), но тут был какой-то другой наркотик.
Он стянул черную перчатку для одного из тех крепких,
обстоятельных рукопожатий, которыми мои соотечественники
почитают приличным обмениваться при всякой встрече и
расставании, и освобожденная дверь тюкнула его между лопаток.
- Pleasant meeting! - продолжал он на своем удивительном
английском (не выставляя его напоказ, как могло б показаться,
но прибегая к нему вследствие подсознательного сближения). - I
see you are in smoking. Banquet?
Я выбирал оливки, между тем отвечая, по-русски, что да, мы
с женою нынче обедаем на людях. Затем я сумел уклониться от
прощального рукопожатия, воспользовавшись тем, что приказчица
обратилась к нему за новыми распоряжениями.
- Вот несчастье! - воскликнула Ирис. - Нужны были черные,
а не зеленые!
Я сказал, что отказываюсь возвращаться за ними, потому что
не желаю еще раз нарваться на Старова.
- А, этот мерзкий тип, - сказала она. - Вот увидишь,
теперь он явится нас навестить в надежде на "vaw-dutch-ka".
Напрасно ты с ним разговаривал.
Она распахнула окно и высунулась наружу как раз в ту
минуту, что Ивор вылезал из такси. Послав ему воздухом сочный
поцелуй, она прокричала, иллюстративно маша руками, что мы
спускаемся.
- Как было бы хорошо, - говорила она, пока мы торопливо
сходили по лестнице, - если бы ты носил оперный плащ. Мы бы оба
завернулись в него, как сиамские близнецы из твоего рассказа.
Ну, теперь скоренько.
Она влетела в объятия Ивора и через миг уже укрылась в
машине.
- "Паон д'Ор", - cообщил водителю Ивор. - Приятно видеть
тебя, старичок, - сказал он мне с явственным американским
выговором (которому я застенчиво подражал за обедом, пока он не
буркнул: "Очень смешно").
Ресторана "Паон д'Op" теперь уж не существует. Хоть и не
первостатейный, но приятный и чистый, он был особенно люб
американским туристам, которые называли его "Pander" (т.е.
собственно, "сводник") или "Пандора" и всегда заказывали "putty
saw-lay", - и сколько я понял, мы тоже его получили. Яснее
всего мне запомнился стекленый ящичек на расписанной золотыми
фигурами стене рядом с нашим столом: в нем виднелась четверка
бабочек морфо - две громадные, сияющие одинаково резко, и две
помельче под ними, слева синяя с белыми полосками, а справа