ов
решительных и даже отважных, да и не боюсь нисколько гибельных
для меня последствий покушения,-- - напротив,-- вовсе не
представляя себе его формы, я, однако, отчетливо вижу
потасовку, которая последует тотчас за актом,-- человеческий
вихрь, хватающий меня, полишинелевую отрывочность моих движений
среди жадных рук, треск разорванной одежды, ослепительную
краску ударов -- и затем (коли выйду жив из этого вихря),
железную хватку стражников, тюрьму, быстрый суд, застенок,
плаху,-- и все это под громовой шум моего могучего счастья. Я
не надеюсь на то, что мои сограждане сразу почувствуют и свое
освобождение, я даже допускаю усиление гнета по инерции... Во
мне ничего нет от гражданского героя, гибнущего за свой народ.
Я гибну лишь за себя, за свое благо и истину, за то благо и за
ту истину, которые сейчас искажены и попраны во мне и вне меня,
а если кому-нибудь они столь же дороги, как и мне, тем лучше;
если же нет, и родине моей нужны люди другого склада, чем я,
охотно мирюсь со своей ненужностью, а дело свое все-таки
сделаю.
Жизнь слишком поглощена и окутана моей ненавистью, чтобы
мне быть хоть сколько-нибудь приятной, а тошноты и черноты
смертных мук я не боюсь, тем более, что чаю такую отраду, такую
степень зачеловеческого бытия, которая не снится ни варварам,
ни последователям старинных религий. Таким образом ум мой ясен,
и рука свободна... а все-таки не знаю, не знаю, как его убить.
Уж я думал: не потому ли это так, что убийство, намерение
убить, нестерпимо в сущности пошло, и воображение, перебирающее
способы и род оружия, производит работу унизительную, фальшь
которой тем более чувствуешь, чем праведнее сила, толкающая
тебя. И еще: может быть я не мог бы его убить из гадливости,
как иной человек, испытывающий лютое отвращение ко всему
ползучему, не в состоянии раздавить червяка на борозде, оттого
что это было бы для него так, как если бы он каблуком давил
пыльные концы своих собственных внутренностей. Но какие бы
объяснения я ни подыскивал своей нерешительности, было бы
неразумно скрыть от себя, что я должен его истребить, и что я
его истреблю,-- о, Гамлет, о, лунный олух...
14
Нынче он сказал речь по поводу закладки новой,
многоярусной теплицы и заодно поговорил о равенстве людей, о
равенстве колосьев в ниве, причем для вящей поэзии произносил:
клас, класы, и даже класиться,-- не знаю, какой приторный
школяр посоветовал ему применить этот сомнительный архаизм,
зато теперь понимаю, почему последнее время в журнальных стихах
попадались такие выражения как "осколки сткла", "речные Праги"
или "и мудро наши ветринары вылечивают млечных крав".
В течение двух часов гремел по нашему городу громадный
голос, вырываясь в различных степенях силы из того или другого
окна, так что, ежели идти по улице (что, впрочем, почитается
опасной неучтивостью,-- сиди и слушай), получается впечатление,
что он тебя сопровождает, обрушивается с крыши, пробирается на
карачках у тебя промеж ног и, снова взмыв, клюет в темя,--
квохтание, каркание, кряк, карикатура на человеческое слово, и
некуда от Голоса скрыться, и то же происходит сейчас в каждом
городе, в каждом селенье моей благополучно оглушенной родины,
Никто кроме меня, кажется, не заметил интересной черты его
надрывного ораторства, а именно пауз, которые он делает м
решительных и даже отважных, да и не боюсь нисколько гибельных
для меня последствий покушения,-- - напротив,-- вовсе не
представляя себе его формы, я, однако, отчетливо вижу
потасовку, которая последует тотчас за актом,-- человеческий
вихрь, хватающий меня, полишинелевую отрывочность моих движений
среди жадных рук, треск разорванной одежды, ослепительную
краску ударов -- и затем (коли выйду жив из этого вихря),
железную хватку стражников, тюрьму, быстрый суд, застенок,
плаху,-- и все это под громовой шум моего могучего счастья. Я
не надеюсь на то, что мои сограждане сразу почувствуют и свое
освобождение, я даже допускаю усиление гнета по инерции... Во
мне ничего нет от гражданского героя, гибнущего за свой народ.
Я гибну лишь за себя, за свое благо и истину, за то благо и за
ту истину, которые сейчас искажены и попраны во мне и вне меня,
а если кому-нибудь они столь же дороги, как и мне, тем лучше;
если же нет, и родине моей нужны люди другого склада, чем я,
охотно мирюсь со своей ненужностью, а дело свое все-таки
сделаю.
Жизнь слишком поглощена и окутана моей ненавистью, чтобы
мне быть хоть сколько-нибудь приятной, а тошноты и черноты
смертных мук я не боюсь, тем более, что чаю такую отраду, такую
степень зачеловеческого бытия, которая не снится ни варварам,
ни последователям старинных религий. Таким образом ум мой ясен,
и рука свободна... а все-таки не знаю, не знаю, как его убить.
Уж я думал: не потому ли это так, что убийство, намерение
убить, нестерпимо в сущности пошло, и воображение, перебирающее
способы и род оружия, производит работу унизительную, фальшь
которой тем более чувствуешь, чем праведнее сила, толкающая
тебя. И еще: может быть я не мог бы его убить из гадливости,
как иной человек, испытывающий лютое отвращение ко всему
ползучему, не в состоянии раздавить червяка на борозде, оттого
что это было бы для него так, как если бы он каблуком давил
пыльные концы своих собственных внутренностей. Но какие бы
объяснения я ни подыскивал своей нерешительности, было бы
неразумно скрыть от себя, что я должен его истребить, и что я
его истреблю,-- о, Гамлет, о, лунный олух...
14
Нынче он сказал речь по поводу закладки новой,
многоярусной теплицы и заодно поговорил о равенстве людей, о
равенстве колосьев в ниве, причем для вящей поэзии произносил:
клас, класы, и даже класиться,-- не знаю, какой приторный
школяр посоветовал ему применить этот сомнительный архаизм,
зато теперь понимаю, почему последнее время в журнальных стихах
попадались такие выражения как "осколки сткла", "речные Праги"
или "и мудро наши ветринары вылечивают млечных крав".
В течение двух часов гремел по нашему городу громадный
голос, вырываясь в различных степенях силы из того или другого
окна, так что, ежели идти по улице (что, впрочем, почитается
опасной неучтивостью,-- сиди и слушай), получается впечатление,
что он тебя сопровождает, обрушивается с крыши, пробирается на
карачках у тебя промеж ног и, снова взмыв, клюет в темя,--
квохтание, каркание, кряк, карикатура на человеческое слово, и
некуда от Голоса скрыться, и то же происходит сейчас в каждом
городе, в каждом селенье моей благополучно оглушенной родины,
Никто кроме меня, кажется, не заметил интересной черты его
надрывного ораторства, а именно пауз, которые он делает м