улака, и это было совершенно неописуемо
больно. Отшатнувшись, Романтовский поскользнулся, чуть не упал,
упасть значило бы тут же погибнуть.
-- Пускай убирается,-- сказала Анна. Он повернулся и,
держась за бок, пошел вперед, вдоль темных, шуршащих заборов.
Братья двинулись за ним, почти наступая ему на пятки. Густав,
томясь, рычал, это рычание вот-вот могло превратиться в прыжок.
Далеко впереди сквозил спасительный свет -- там была
освещенная улица,-- и хотя должно быть это горел всего один
какой-нибудь фонарь, она казалась, эта пройма в ночи,
изумительной иллюминацией, счастливой, лучезарной областью,
полной спасенных людей. Он знал, что если пуститься бежать, то
все будет кончено, ибо невозможно успеть добежать; надо
спокойно и ровно идти, так может быть дойдешь, и молчать, и не
прикладывать руки к горящему боку. Он шагал, по привычке
взлетая, и казалось, он это делает нарочно, чтобы глумиться,--
еще пожалуй улетит.
Голос Анны: -- Густав, отстань от него. Потом не
удержишься, сам знаешь,-- вспомни, что раз было, когда ты с
каменотесом...
-- Молчи, стерва, он знает, что нужно! (Это голос Антона).
Теперь до области света, где можно уже различить и листву
каштана, и кажется тумбу, а там, слева, мост,-- до этого
замершего, умоляющие света,-- теперь, теперь не так уж
далеко... Но все-таки не следует бежать. И хотя он знал, что
это оплошно, гибельно, он помимо воли, внезапно взлетев и
всхлипнув, ринулся вперед.
Он бежал и будто хохотал на бегу. Густав его настиг в два
прыжка. Оба упали, и среди яростного шороха и хруста был один
особенный звук, скользкий, раз, и еще раз -- по рукоять,-- и
тогда Анна мгновенно убежала в темноту, держа в руке свою
шляпу.
Густав встал. Романтовский лежал на земле, кашлял и
говорил по-польски. Все оборвалось. -- А теперь айда,-- сказал
Густав.-- Я его ляпнул. -- Вынь,-- сказал Антон.-- Вынь из
него. -- Уже вынул,-- сказал Густав.-- Как я его ляпнул! Они
бежали, но не к свету, а через темный пустырь, а когда, обогнув
кладбище, вышли в переулок, то переглянулись и пошли обычным
шагом.
Придя домой, они тотчас завалились спать. Антону
приснилось, что он сидит на траве и мимо него плывет баржа.
Густаву ничего не приснилось.
Рано утром явились полицейские, они обыскивали комнату
убитого и кое о чем расспрашивали Антона, вышедшего к ним.
Густав остался в постели -- сытый, сонный, красный, как
вестфальская ветчина, с торчащими белыми бровями.
Погодя полиция ушла, и Антон вернулся. Он был в
необыкновенном состоянии, давился смехом и приседал, беззвучно
ударяя 'кулаком по ладони.
-- Вот умора!-- сказал он.-- Знаешь, кто он был? Королек!
Королек по-ихнему значило фальшивомонетчик. И Антон
рассказал, что ему удалось узнать: состоял в шайке,
оказывается, и только что вышел из тюрьмы, а до того рисовал
деньги; вероятно, его пырнул сообщник.
Густав потрясся от смеха тоже, но потом вдруг переменился
в лице:
-- Подсунул, надул мошенник! -- воскликнул он и нагишом
побежал к шкалу, где хранилась копилка.
-- Ничего, спустим,-- сказал Антон.-- Кто не знает, не
отличит.
-- Нет, каков мошенник,-- повторял Густав. Мой бедный
Романтовский! А я-то думал вместе с ними, что ты и вправду
особенн
больно. Отшатнувшись, Романтовский поскользнулся, чуть не упал,
упасть значило бы тут же погибнуть.
-- Пускай убирается,-- сказала Анна. Он повернулся и,
держась за бок, пошел вперед, вдоль темных, шуршащих заборов.
Братья двинулись за ним, почти наступая ему на пятки. Густав,
томясь, рычал, это рычание вот-вот могло превратиться в прыжок.
Далеко впереди сквозил спасительный свет -- там была
освещенная улица,-- и хотя должно быть это горел всего один
какой-нибудь фонарь, она казалась, эта пройма в ночи,
изумительной иллюминацией, счастливой, лучезарной областью,
полной спасенных людей. Он знал, что если пуститься бежать, то
все будет кончено, ибо невозможно успеть добежать; надо
спокойно и ровно идти, так может быть дойдешь, и молчать, и не
прикладывать руки к горящему боку. Он шагал, по привычке
взлетая, и казалось, он это делает нарочно, чтобы глумиться,--
еще пожалуй улетит.
Голос Анны: -- Густав, отстань от него. Потом не
удержишься, сам знаешь,-- вспомни, что раз было, когда ты с
каменотесом...
-- Молчи, стерва, он знает, что нужно! (Это голос Антона).
Теперь до области света, где можно уже различить и листву
каштана, и кажется тумбу, а там, слева, мост,-- до этого
замершего, умоляющие света,-- теперь, теперь не так уж
далеко... Но все-таки не следует бежать. И хотя он знал, что
это оплошно, гибельно, он помимо воли, внезапно взлетев и
всхлипнув, ринулся вперед.
Он бежал и будто хохотал на бегу. Густав его настиг в два
прыжка. Оба упали, и среди яростного шороха и хруста был один
особенный звук, скользкий, раз, и еще раз -- по рукоять,-- и
тогда Анна мгновенно убежала в темноту, держа в руке свою
шляпу.
Густав встал. Романтовский лежал на земле, кашлял и
говорил по-польски. Все оборвалось. -- А теперь айда,-- сказал
Густав.-- Я его ляпнул. -- Вынь,-- сказал Антон.-- Вынь из
него. -- Уже вынул,-- сказал Густав.-- Как я его ляпнул! Они
бежали, но не к свету, а через темный пустырь, а когда, обогнув
кладбище, вышли в переулок, то переглянулись и пошли обычным
шагом.
Придя домой, они тотчас завалились спать. Антону
приснилось, что он сидит на траве и мимо него плывет баржа.
Густаву ничего не приснилось.
Рано утром явились полицейские, они обыскивали комнату
убитого и кое о чем расспрашивали Антона, вышедшего к ним.
Густав остался в постели -- сытый, сонный, красный, как
вестфальская ветчина, с торчащими белыми бровями.
Погодя полиция ушла, и Антон вернулся. Он был в
необыкновенном состоянии, давился смехом и приседал, беззвучно
ударяя 'кулаком по ладони.
-- Вот умора!-- сказал он.-- Знаешь, кто он был? Королек!
Королек по-ихнему значило фальшивомонетчик. И Антон
рассказал, что ему удалось узнать: состоял в шайке,
оказывается, и только что вышел из тюрьмы, а до того рисовал
деньги; вероятно, его пырнул сообщник.
Густав потрясся от смеха тоже, но потом вдруг переменился
в лице:
-- Подсунул, надул мошенник! -- воскликнул он и нагишом
побежал к шкалу, где хранилась копилка.
-- Ничего, спустим,-- сказал Антон.-- Кто не знает, не
отличит.
-- Нет, каков мошенник,-- повторял Густав. Мой бедный
Романтовский! А я-то думал вместе с ними, что ты и вправду
особенн