ничего не сказав.
Через несколько дней вечером, улучив мгновение-- он
возвращался из уборной и не успел юркнуть к себе,-- братья
столпились вокруг него. Их было только двое, но все-таки они
ухитрились столпиться -- и пригласили его зайти к ним.
-- Есть пивцо,-- сказал Густав, подмигнув. Он попытался
было отказаться.
-- Ну чего там, пойдем! -- крикнули братья, взяли его под
мышки и повлекли. (При этом они чувствовали, какой он худой,
тонкие предплечья, слабые, нестерпимый соблазн -- эх бы, сжать
хорошенько, до хруста,-- эх, трудно сдержаться, ну хотя бы
ощупать, на ходу, так, легонько...)
-- Больно,-- сказал Романтовский.-- Оставьте, прошу вас. Я
могу идти и один.
Пивцо, большеротая невеста Густава, тяжелый дух.
Романтовского попробовали напоить. Без воротничка, с медной
запонкой под большим беззащитным кадыком, с длинным бледным
лицом и трепещущими ресницами, он в сложной позе сидел на
стуле, кое-что подкрутив, а кое-что выгнув, и когда встал,
раскрутился как спираль. Его, впрочем, заставили скрутиться
снова, и по совету братьев Анна села к нему на колени, и он,
косясь на вздутый подъем ноги в слишком тесной упряжке туфли,
преодолевал как мог тоску и не смел косную, рыжую сбросить.
На минуту им показалось, что он сломлен, что он свой, и
Густав даже сказал:
-- Вот видишь. Зря брезговал нашей компанией. Расскажи-ка
нам что-нибудь. Нам обидно, что ты все как-то помалкиваешь. Что
это ты читаешь по ночам?
-- Старые, старые сказки,-- сказал Романтовский таким
голосом, что братьям вдруг стало очень скучно. Скука была
грозная, душная, но хмель не давал грозе разразиться, а
напротив клонил ко сну. Анна сползла с колен Романтовского и
задела уже спящим бедром стол: пустые бутылки качнулись, как
кегли, и одна упала. Братья клонились, валились, зевали, глядя
сквозь сонные слезы на гостя. Он, трепеща и лучась, вытянулся и
стал суживаться, и постепенно пропал.
Так дальше нельзя. Он отравляет жизнь честным людям. Еще,
пожалуй, в конце месяца съедет -- целый, неразобранный, гордо
отворотив нос. Мало того, что он двигается и дышит не как
все,-- нам никак не удается схватить разницу, нащупать ушко, за
которое можно было бы его вытянуть. Ненавистно все то, что
нельзя тронуть, взвесить, сосчитать.
Начались мелкие истязания. Им удалось в понедельник
насыпать ему в простыни картофельной муки, которая, как
известно, может ночью свести с ума. Во вторник он был встречен
на углу -- нес в охапке книги -- и так был аккуратно взят в
коробочку, что книги упали в избранную лужу. В среду смазали
доску в уборной столярным клеем. В четверг фантазия братьев
иссякла.
Он молчал, он молчал. А в пятницу, нагнав летучим своим
аллюром Антона под воротами двора, сунул ему иллюстрированную
газету -- хотите, мол, посмотреть? Эта неожиданная вежливость
озадачила и еще пуще разожгла братьев.
Густав велел своей невесте потормошить Романтовского для
того, чтобы было к чему придраться. Невольно норовишь покатить
мяч, прежде чем ударить ногой. Игривые животные тоже
предпочитают подвижной предмет. И хотя Анна, вероятно, была
Романтовскому в высшей степени противна своей молочной в
клопиных крапинках кожей, пустотой светлых глаз и мокрыми
мысками десен между зубов, он счел уместным скрыть неприязн
Через несколько дней вечером, улучив мгновение-- он
возвращался из уборной и не успел юркнуть к себе,-- братья
столпились вокруг него. Их было только двое, но все-таки они
ухитрились столпиться -- и пригласили его зайти к ним.
-- Есть пивцо,-- сказал Густав, подмигнув. Он попытался
было отказаться.
-- Ну чего там, пойдем! -- крикнули братья, взяли его под
мышки и повлекли. (При этом они чувствовали, какой он худой,
тонкие предплечья, слабые, нестерпимый соблазн -- эх бы, сжать
хорошенько, до хруста,-- эх, трудно сдержаться, ну хотя бы
ощупать, на ходу, так, легонько...)
-- Больно,-- сказал Романтовский.-- Оставьте, прошу вас. Я
могу идти и один.
Пивцо, большеротая невеста Густава, тяжелый дух.
Романтовского попробовали напоить. Без воротничка, с медной
запонкой под большим беззащитным кадыком, с длинным бледным
лицом и трепещущими ресницами, он в сложной позе сидел на
стуле, кое-что подкрутив, а кое-что выгнув, и когда встал,
раскрутился как спираль. Его, впрочем, заставили скрутиться
снова, и по совету братьев Анна села к нему на колени, и он,
косясь на вздутый подъем ноги в слишком тесной упряжке туфли,
преодолевал как мог тоску и не смел косную, рыжую сбросить.
На минуту им показалось, что он сломлен, что он свой, и
Густав даже сказал:
-- Вот видишь. Зря брезговал нашей компанией. Расскажи-ка
нам что-нибудь. Нам обидно, что ты все как-то помалкиваешь. Что
это ты читаешь по ночам?
-- Старые, старые сказки,-- сказал Романтовский таким
голосом, что братьям вдруг стало очень скучно. Скука была
грозная, душная, но хмель не давал грозе разразиться, а
напротив клонил ко сну. Анна сползла с колен Романтовского и
задела уже спящим бедром стол: пустые бутылки качнулись, как
кегли, и одна упала. Братья клонились, валились, зевали, глядя
сквозь сонные слезы на гостя. Он, трепеща и лучась, вытянулся и
стал суживаться, и постепенно пропал.
Так дальше нельзя. Он отравляет жизнь честным людям. Еще,
пожалуй, в конце месяца съедет -- целый, неразобранный, гордо
отворотив нос. Мало того, что он двигается и дышит не как
все,-- нам никак не удается схватить разницу, нащупать ушко, за
которое можно было бы его вытянуть. Ненавистно все то, что
нельзя тронуть, взвесить, сосчитать.
Начались мелкие истязания. Им удалось в понедельник
насыпать ему в простыни картофельной муки, которая, как
известно, может ночью свести с ума. Во вторник он был встречен
на углу -- нес в охапке книги -- и так был аккуратно взят в
коробочку, что книги упали в избранную лужу. В среду смазали
доску в уборной столярным клеем. В четверг фантазия братьев
иссякла.
Он молчал, он молчал. А в пятницу, нагнав летучим своим
аллюром Антона под воротами двора, сунул ему иллюстрированную
газету -- хотите, мол, посмотреть? Эта неожиданная вежливость
озадачила и еще пуще разожгла братьев.
Густав велел своей невесте потормошить Романтовского для
того, чтобы было к чему придраться. Невольно норовишь покатить
мяч, прежде чем ударить ногой. Игривые животные тоже
предпочитают подвижной предмет. И хотя Анна, вероятно, была
Романтовскому в высшей степени противна своей молочной в
клопиных крапинках кожей, пустотой светлых глаз и мокрыми
мысками десен между зубов, он счел уместным скрыть неприязн