буйный иноземец будет поступать все-таки по-своему, то
сначала на него подивятся -- экий чудак, варвар,-- а потом
станут избегать, не узнавать на улице. Иногда, правда,
подвернется добрая душа, падкая на зверей заморских, но
подойдет она к тебе только в уединенном месте, боязливо
озираясь, и навсегда исчезнет, удовлетворив свое любопытство.
Вот отчего, подчас, тоской набухает сердце, чувствуя, что
истинного друга оно здесь не сыщет. И тогда все кажется
скучным,-- и очки юркой старушки, у которой снимаешь комнату, и
сама комната с ее грязно-красным диваном, угрюмым камином,
нелепыми вазочками на нелепых полочках, и звуки, доносящиеся с
улицы,-- крик мальчишек-газетчиков: пайпа! пайпа!..
Но ко всему привыкаешь, подлаживаешься, учишься в чуждом
тебе подмечать прекрасное. Блуждая в дымчатый весенний вечер по
угомонившемуся городку, чуешь, что, кроме пестряди и суеты
жизни нашей, есть в самом Кэмбридже еще иная жизнь, жизнь
пленительной старины. Знаешь, что ее большие, серые глаза
задумчиво и безучастно глядят на выдумки нового поколения, как
глядели сто лет тому назад на хромого, женственного студента
Байрона и на его ручного медведя, запомнившего навсегда родимый
бор да хитрого мужичка в баснословной Московии.
Промахнуло восемь столетий: саранчой налетели татары;
грохотал Иоанн; как вещий сон, по Руси веяла смута; за ней
новые цари вставали золотыми туманами; работал Петр, рубил
сплеча и выбрался из лесу на белый свет; -- а здесь эти стены,
эти башни все стояли, неизменные, и все так же, из году в год,
гладкие юноши собирались при перезвоне часов в общих столовых,
где, как ныне, лучи, струясь сквозь расписные стекла высоких
окон, обрызгивали плиты бледными аметистами,-- и все так же
перешучивались они, юноши эти,-- только, пожалуй, речи были
бойчее, пиво пьянее... Я об этом думаю, блуждая в дымчатый
весенний вечер по затихшим улицам. Выхожу на реку. Долго стою
на выгнутом жемчужно-сером мостике, и поодаль мостик такой же
образует полный круг со своим отчетливым, очаровательным
отражением. Плакучие ивы, старые вязы, празднично пышные
каштаны холмятся там и сям, словно вышитые зелеными шелками по
канве поблекшего, нежного неба. Тускло пахнет сиренью,
тиневеющей водой... И вот по всему городу начинают бить часы...
Круглые, серебряные звуки, отдаленные, близкие, проплывают,
перекрещиваясь в вышине и на несколько мгновений повиснув
волшебной сеткой над черными, вырезными башнями, расходятся,
длительно тают, близкие, отдаленные, в узких, туманных
переулках, в прекрасном вечернем небе, в сердце моем... И,
глядя на тихую воду, где цветут тонкие отражения -- будто
рисунок по фарфору,-- я задумываюсь все глубже,-- о многом, о
причудах судьбы, о моей родине и о том, что лучшие воспоминания
стареют с каждым днем, а заменить их пока еще нечем...
Владимир Набоков. Круг
Во-вторых: потому что в нем разыгралась бешеная тоска по
России. В-третьих, наконец, потому что ему было жаль своей
тогдашней молодости -- и всего связанного с нею -- злости,
неуклюжести, жара,-- и ослепительно-зеленых утр, когда в роще
можно было оглохнуть от иволог. Сидя в кафе и все разбавляя
бледнеющую сладость струей из сифона, он вспомнил прошлое со
стеснением сердца, с грустью-- с какой грустью? -- да
сначала на него подивятся -- экий чудак, варвар,-- а потом
станут избегать, не узнавать на улице. Иногда, правда,
подвернется добрая душа, падкая на зверей заморских, но
подойдет она к тебе только в уединенном месте, боязливо
озираясь, и навсегда исчезнет, удовлетворив свое любопытство.
Вот отчего, подчас, тоской набухает сердце, чувствуя, что
истинного друга оно здесь не сыщет. И тогда все кажется
скучным,-- и очки юркой старушки, у которой снимаешь комнату, и
сама комната с ее грязно-красным диваном, угрюмым камином,
нелепыми вазочками на нелепых полочках, и звуки, доносящиеся с
улицы,-- крик мальчишек-газетчиков: пайпа! пайпа!..
Но ко всему привыкаешь, подлаживаешься, учишься в чуждом
тебе подмечать прекрасное. Блуждая в дымчатый весенний вечер по
угомонившемуся городку, чуешь, что, кроме пестряди и суеты
жизни нашей, есть в самом Кэмбридже еще иная жизнь, жизнь
пленительной старины. Знаешь, что ее большие, серые глаза
задумчиво и безучастно глядят на выдумки нового поколения, как
глядели сто лет тому назад на хромого, женственного студента
Байрона и на его ручного медведя, запомнившего навсегда родимый
бор да хитрого мужичка в баснословной Московии.
Промахнуло восемь столетий: саранчой налетели татары;
грохотал Иоанн; как вещий сон, по Руси веяла смута; за ней
новые цари вставали золотыми туманами; работал Петр, рубил
сплеча и выбрался из лесу на белый свет; -- а здесь эти стены,
эти башни все стояли, неизменные, и все так же, из году в год,
гладкие юноши собирались при перезвоне часов в общих столовых,
где, как ныне, лучи, струясь сквозь расписные стекла высоких
окон, обрызгивали плиты бледными аметистами,-- и все так же
перешучивались они, юноши эти,-- только, пожалуй, речи были
бойчее, пиво пьянее... Я об этом думаю, блуждая в дымчатый
весенний вечер по затихшим улицам. Выхожу на реку. Долго стою
на выгнутом жемчужно-сером мостике, и поодаль мостик такой же
образует полный круг со своим отчетливым, очаровательным
отражением. Плакучие ивы, старые вязы, празднично пышные
каштаны холмятся там и сям, словно вышитые зелеными шелками по
канве поблекшего, нежного неба. Тускло пахнет сиренью,
тиневеющей водой... И вот по всему городу начинают бить часы...
Круглые, серебряные звуки, отдаленные, близкие, проплывают,
перекрещиваясь в вышине и на несколько мгновений повиснув
волшебной сеткой над черными, вырезными башнями, расходятся,
длительно тают, близкие, отдаленные, в узких, туманных
переулках, в прекрасном вечернем небе, в сердце моем... И,
глядя на тихую воду, где цветут тонкие отражения -- будто
рисунок по фарфору,-- я задумываюсь все глубже,-- о многом, о
причудах судьбы, о моей родине и о том, что лучшие воспоминания
стареют с каждым днем, а заменить их пока еще нечем...
Владимир Набоков. Круг
Во-вторых: потому что в нем разыгралась бешеная тоска по
России. В-третьих, наконец, потому что ему было жаль своей
тогдашней молодости -- и всего связанного с нею -- злости,
неуклюжести, жара,-- и ослепительно-зеленых утр, когда в роще
можно было оглохнуть от иволог. Сидя в кафе и все разбавляя
бледнеющую сладость струей из сифона, он вспомнил прошлое со
стеснением сердца, с грустью-- с какой грустью? -- да