куколки, с симметрично
сходящимися бороздками на грудке, показывающими, как упакованы
зачаточные крылья, лапки, сяжки, хоботок между ними, и с
членистым остроконечным брюшком, которое вдруг начинало
судорожно сгибаться вправо и влево, если такую куколку тронуть.
Лежали они во мху и стоили недорого, -- и со временем из них
вылуплялась сморщенная, чудесно растущая бабочка. А иногда
появлялись для продажи другие, случайные, твари -- маленькие
черепахи ювелирного образа или дюжина ящериц, уроженок Майорки,
холодных, черных, синебрюхих, которых Пильграм кормил мучными
личинками на жаркое и виноградинами на сладкое. Всю жизнь он
прожил в Пруссии, всю жизнь, безвыездно. Энтомолог он был
превосходный, венец Ребель назвал его именем одну редкую
бабочку, да и сам он кое-что открыл, описал. В его ящиках были
все страны мира, но сам он нигде не побывал и только иногда, по
воскресеньям, летом, уезжал за город, в скучные,
песчано-сосновые окрестности Берлина, вспоминал детство,
поимки, казавшиеся тогда такими необыкновенными, и с грустью
смотрел на бабочек, все виды которых ему были давным-давно
известны, прочно, безнадежно соответствовали пейзажу, -- или же
на ивовом кусте отыскивал большую, голубовато-зеленую,
шероховатую на ощупь гусеницу с маленьким фарфоровым рогом на
задке. Он держал ее, оцепеневшую, на ладони, вспоминал такую же
находку в детстве, -- замирание, приговорки восторга, -- и, как
вещь, ставил ее обратно на сучок. Да, всю жизнь он прожил на
родине, и, хотя два-три раза подвернулась возможность начать
более выгодное дело -- торговать сукном, -- он крепко держался
за свою лавку, как за единственную связь между его берлинским
прозябанием и призраком пронзительного счастья: счастье
заключалось в том, чтобы самому, вот этими руками, вот этим
светлым кисейным мешком, натянутым на обруч, самому, самому,
ловить редчайших бабочек далеких стран, собственными глазами
видеть их полет, взмахивать сачком, стоя по пояс в траве,
ощущать бурное биение сквозь кисею. Деньги на это счастье он
собирал, как человек, который подставляет чашу под драгоценную,
скупо капающую влагу и всякий раз, когда хоть немного собрано,
роняет ее, и все выливается, и нужно начать сначала. Он
женился, сильно рассчитывая на приданое, но тесть через неделю
помер, оставив наследство из одних долгов. Затем, накануне
войны, после упорного труда все у него было готово к отъезду,
-- он даже приобрел тропический шлем; когда же это рухнуло, его
еще некоторое время утешала надежда, что теперь-то он попадет
кое-куда, -- как попадали прежде на восток или в колонии
молодые лейтенанты, которые, томясь походной скукой,
принимались составлять коллекции бабочек и жуков, чтобы потом
на всю жизнь пристраститься к ним. Слабый, рыхлый, больной, он
был оставлен в тылу и иностранных чешуекрылых не увидел. Но
самое страшное, -- то, что случается только в кошмарах, --
произошло через несколько лет после войны: сумма денег, которую
он опять с трудом набрал, сумма денег, которую он держал в
руках, -- эта вполне реальная сгущенная возможность счастья
вдруг превратилась в бессмысленные бумажки. Он чуть не погиб,
до сих пор не оправился...
Покупатели были сравнительно не редки, но приобретали
только мелочь, скупились, жаловались на бедность. Последние
го
сходящимися бороздками на грудке, показывающими, как упакованы
зачаточные крылья, лапки, сяжки, хоботок между ними, и с
членистым остроконечным брюшком, которое вдруг начинало
судорожно сгибаться вправо и влево, если такую куколку тронуть.
Лежали они во мху и стоили недорого, -- и со временем из них
вылуплялась сморщенная, чудесно растущая бабочка. А иногда
появлялись для продажи другие, случайные, твари -- маленькие
черепахи ювелирного образа или дюжина ящериц, уроженок Майорки,
холодных, черных, синебрюхих, которых Пильграм кормил мучными
личинками на жаркое и виноградинами на сладкое. Всю жизнь он
прожил в Пруссии, всю жизнь, безвыездно. Энтомолог он был
превосходный, венец Ребель назвал его именем одну редкую
бабочку, да и сам он кое-что открыл, описал. В его ящиках были
все страны мира, но сам он нигде не побывал и только иногда, по
воскресеньям, летом, уезжал за город, в скучные,
песчано-сосновые окрестности Берлина, вспоминал детство,
поимки, казавшиеся тогда такими необыкновенными, и с грустью
смотрел на бабочек, все виды которых ему были давным-давно
известны, прочно, безнадежно соответствовали пейзажу, -- или же
на ивовом кусте отыскивал большую, голубовато-зеленую,
шероховатую на ощупь гусеницу с маленьким фарфоровым рогом на
задке. Он держал ее, оцепеневшую, на ладони, вспоминал такую же
находку в детстве, -- замирание, приговорки восторга, -- и, как
вещь, ставил ее обратно на сучок. Да, всю жизнь он прожил на
родине, и, хотя два-три раза подвернулась возможность начать
более выгодное дело -- торговать сукном, -- он крепко держался
за свою лавку, как за единственную связь между его берлинским
прозябанием и призраком пронзительного счастья: счастье
заключалось в том, чтобы самому, вот этими руками, вот этим
светлым кисейным мешком, натянутым на обруч, самому, самому,
ловить редчайших бабочек далеких стран, собственными глазами
видеть их полет, взмахивать сачком, стоя по пояс в траве,
ощущать бурное биение сквозь кисею. Деньги на это счастье он
собирал, как человек, который подставляет чашу под драгоценную,
скупо капающую влагу и всякий раз, когда хоть немного собрано,
роняет ее, и все выливается, и нужно начать сначала. Он
женился, сильно рассчитывая на приданое, но тесть через неделю
помер, оставив наследство из одних долгов. Затем, накануне
войны, после упорного труда все у него было готово к отъезду,
-- он даже приобрел тропический шлем; когда же это рухнуло, его
еще некоторое время утешала надежда, что теперь-то он попадет
кое-куда, -- как попадали прежде на восток или в колонии
молодые лейтенанты, которые, томясь походной скукой,
принимались составлять коллекции бабочек и жуков, чтобы потом
на всю жизнь пристраститься к ним. Слабый, рыхлый, больной, он
был оставлен в тылу и иностранных чешуекрылых не увидел. Но
самое страшное, -- то, что случается только в кошмарах, --
произошло через несколько лет после войны: сумма денег, которую
он опять с трудом набрал, сумма денег, которую он держал в
руках, -- эта вполне реальная сгущенная возможность счастья
вдруг превратилась в бессмысленные бумажки. Он чуть не погиб,
до сих пор не оправился...
Покупатели были сравнительно не редки, но приобретали
только мелочь, скупились, жаловались на бедность. Последние
го