жаркое,
капля вина - сказывалась бессонная ночь, розовый пожар впотьмах,
салфетка спадала с мягко вдавленной юбочки - и это теперь все мое - он
спросил, сдаются ли тут комнаты - нет, не сдавались.
Несмотря на растущую томность, она решительно отказалась променять
свое место спереди на поддержку и уют в глубине, сказав, что сзади ее
будет тошнить. Наконец, наконец среди черной жаркой бездны созрели и
стали лопаться огоньки, и была немедленно выбрана гостиница, и уплачено
за мучительную поездку и покончено с этим. Она почти дремала, выползая
на панель, застывая в сиреневатой, щербатой тьме, в теплом запахе гари,
в шуме и дрожи двух, трех, четырех грузовиков, пользовавшихся ночным
безлюдием, чтобы чудовищно быстро съезжать под гору из-за угла улицы,
где ныл, и тужился, и скрежетал скрытый подъем.
Коротконогий, большеголовый старик в расстегнутой жилетке,
нерасторопный, медлительный и все объяснявший с виноватым добродушием,
что он только заменяет хозяина - старшего сына, отлучившегося по
семейному делу, - долго искал в черной книге... сказал, что свободной
комнаты с двумя кроватями нет (выставка цветов, много приезжих), но
имеется одна с двухспальной, "Что сводится к тому же, вам с дочкой будет
только..." - "Хорошо, хорошо", - перебил приезжий, а туманное дитя
стояло поодаль, мигая и глядя сквозь проволоку на двоившуюся кошку.
Отправились наверх. Прислуга, по-видимому, ложилась рано - или тоже
отсутствовала. Покамест, кряхтя и низко нагибаясь, гном испытывал ключ
за ключом, - из уборной рядом вышла, в лазурной пижаме, курчаво-седая
старуха с ореховым от загара лицом и мимоходом полюбовавшись на эту
усталую красивую девочку, которая, в покорной позе нежной жертвы,
темнелась платьем на охре, прислонясь к стенке, опираясь лопатками и
слегка откинутой лохматой головой, медленно мотая ею и подергиванием век
как бы стараясь распутать слишком густые ресницы. "Отоприте же наконец",
- сердито проговорил ее отец, плешивый джентльмен, тоже турист.
"Тут буду спать?" - безучастно спросила девочка, и когда, борясь со
ставнями, поплотнее сощуривая их щели, он ответил утвердительно,
посмотрела на шапочку, которую держала, и вяло бросила ее на широкую
постель.
"Ну вот, - сказал он после того, как старик, ввалив чемоданы, вышел
и остались только стук сердца да отдаленная дрожь ночи. - Ну вот...
Теперь надо ложиться".
Шатаясь от сонливости, она наткнулась на край кресла, и тогда,
одновременно садясь, он привлек ее за бедро - она, выгнувшись, вырастая,
как ангел, напрягла на мгновение все мускулы, сделала еще полшажка и
мягко опустилась к нему на колени. "Моя душенька, моя бедная девочка", -
проговорил он в каком-то общем тумане жалости, нежности, желания, глядя
на ее сонность, дымчатость, заходящую улыбку, ощупывая ее сквозь темное
платье, чувствуя на голом, сквозь тонко-шерстяное, полоску сиротской
подвязки, думая о ее беззащитности, заброшенности, теплоте, наслаждаясь
живой тяжестью ее расползающихся и опять, с легчайшим телесным шорохом,
повыше скрещивающихся ног, - и она дремотно отталкивала несессер,
стоявший рядом с креслом... Прогрохотало за окном, и потом, в тишине,
стало слышно, как ноет комар, и почему-то это ему мельком напомнило что-
то страшно далекое, какие-то поздние укладывания в детстве, плывущую
лампу, волосы сверстницы-сестры, да
капля вина - сказывалась бессонная ночь, розовый пожар впотьмах,
салфетка спадала с мягко вдавленной юбочки - и это теперь все мое - он
спросил, сдаются ли тут комнаты - нет, не сдавались.
Несмотря на растущую томность, она решительно отказалась променять
свое место спереди на поддержку и уют в глубине, сказав, что сзади ее
будет тошнить. Наконец, наконец среди черной жаркой бездны созрели и
стали лопаться огоньки, и была немедленно выбрана гостиница, и уплачено
за мучительную поездку и покончено с этим. Она почти дремала, выползая
на панель, застывая в сиреневатой, щербатой тьме, в теплом запахе гари,
в шуме и дрожи двух, трех, четырех грузовиков, пользовавшихся ночным
безлюдием, чтобы чудовищно быстро съезжать под гору из-за угла улицы,
где ныл, и тужился, и скрежетал скрытый подъем.
Коротконогий, большеголовый старик в расстегнутой жилетке,
нерасторопный, медлительный и все объяснявший с виноватым добродушием,
что он только заменяет хозяина - старшего сына, отлучившегося по
семейному делу, - долго искал в черной книге... сказал, что свободной
комнаты с двумя кроватями нет (выставка цветов, много приезжих), но
имеется одна с двухспальной, "Что сводится к тому же, вам с дочкой будет
только..." - "Хорошо, хорошо", - перебил приезжий, а туманное дитя
стояло поодаль, мигая и глядя сквозь проволоку на двоившуюся кошку.
Отправились наверх. Прислуга, по-видимому, ложилась рано - или тоже
отсутствовала. Покамест, кряхтя и низко нагибаясь, гном испытывал ключ
за ключом, - из уборной рядом вышла, в лазурной пижаме, курчаво-седая
старуха с ореховым от загара лицом и мимоходом полюбовавшись на эту
усталую красивую девочку, которая, в покорной позе нежной жертвы,
темнелась платьем на охре, прислонясь к стенке, опираясь лопатками и
слегка откинутой лохматой головой, медленно мотая ею и подергиванием век
как бы стараясь распутать слишком густые ресницы. "Отоприте же наконец",
- сердито проговорил ее отец, плешивый джентльмен, тоже турист.
"Тут буду спать?" - безучастно спросила девочка, и когда, борясь со
ставнями, поплотнее сощуривая их щели, он ответил утвердительно,
посмотрела на шапочку, которую держала, и вяло бросила ее на широкую
постель.
"Ну вот, - сказал он после того, как старик, ввалив чемоданы, вышел
и остались только стук сердца да отдаленная дрожь ночи. - Ну вот...
Теперь надо ложиться".
Шатаясь от сонливости, она наткнулась на край кресла, и тогда,
одновременно садясь, он привлек ее за бедро - она, выгнувшись, вырастая,
как ангел, напрягла на мгновение все мускулы, сделала еще полшажка и
мягко опустилась к нему на колени. "Моя душенька, моя бедная девочка", -
проговорил он в каком-то общем тумане жалости, нежности, желания, глядя
на ее сонность, дымчатость, заходящую улыбку, ощупывая ее сквозь темное
платье, чувствуя на голом, сквозь тонко-шерстяное, полоску сиротской
подвязки, думая о ее беззащитности, заброшенности, теплоте, наслаждаясь
живой тяжестью ее расползающихся и опять, с легчайшим телесным шорохом,
повыше скрещивающихся ног, - и она дремотно отталкивала несессер,
стоявший рядом с креслом... Прогрохотало за окном, и потом, в тишине,
стало слышно, как ноет комар, и почему-то это ему мельком напомнило что-
то страшно далекое, какие-то поздние укладывания в детстве, плывущую
лампу, волосы сверстницы-сестры, да