з дома, а куда -- неизвестно; вкусно пахло в
столовой жареным салом, лежавшим прозрачными ломтиками под
горячими пузырями яичницы. Небрежно причесанная, в халате,
расшитом парчовыми подсолнухами, появилась госпожа Шок.
После завтрака она угостила Фреда пахучей папиросой,
кончик которой был обтянут алым лепестком и, прикрыв глаза,
заставила его рассказывать, как ему живется. В таких случаях
голосок Фреда становился чуть басистее, говорил он медленно,
подбирая тщательно слова, и эта неожиданная степенность слога
-- странно сказать -- шла к нему. Наклонив голову,
сосредоточенный и упругий, он бочком сидел у ног Норы, которая
полулежала на плюшевом диване, обнажив острые локти заломленных
рук. Карлик, досказав свое, умолк, но все еще поворачивал
туда-сюда ладошку, словно продолжал тихо говорить. Его черный
пиджачок, наклоненное лицо, мясистый носик, желтые волосы и
пробор на макушке неясно умиляли Нору. Глядя на него сквозь
ресницы, она старалась представить себе, что это сидит не
карлик, а ее несуществующий сын, и рассказывает, как его
обижают в школе. Протянув руку, Нора легко погладила его по
голове, и в то же мгновение, по непонятному сочетанию мыслей,
ей померещилось другое, мстительное и любопытное.
Почувствовав у себя на волосах ее шевелившиеся пальцы,
карлик застыл и вдруг начал молча и быстро облизываться. Скосив
глаза в сторону, он не мог оторвать взгляд от изумрудного
помпона на туфле госпожи Шок.
И внезапно каким-то нелепым и упоительным образом все
пришло в движение.
5
В этот сизый, солнечный августовский день Лондон был?
особенно прекрасен. Легкое, праздничное небо отражалось в
гладких потоках асфальта, румяным лаком пылали почтовые тумбы
на углах, в гобеленовой зелени парка прокатывал блеск и шелест
автомобилей,-- весь город искрился. дышал млеющей теплотой, и
только внизу, на платформах подземных дорог, было прохладно.
Каждый отдельный день в году подарен одному только
человеку, самому счастливому; все остальные люди пользуются его
днем, наслаждаясь солнцем или сердясь на дождь, но никогда не
зная, кому день принадлежит по праву, и это их незнание приятно
и смешно счастливцу. Человек не может провидеть, какой именно
день достанется ему, какую мелочь будет вспоминать он вечно,--
световую ли рябь на стене вдоль воды или кружащийся кленовый
лист, да и часто бывает так, что узнает он день свой только
среди дней прошедших, только тогда, когда давно уже сорван, и
скомкан, и брошен под стол календарный листок с забытой цифрой.
Фреду Добсону, карлику в мышиных гетрах, Господь Бог
подарил тот веселый августовский день, который начался нежным
гудком и поворотом вспыхнувшей рамы. Дети, возвратившись с
прогулки, рассказывали родителям, захлебываясь и изумляясь, что
видели карлика в котелке, в полосатых штанах, с тросточкой и
парой желтых перчаток в руках.
Страстно простившись с Норой, ожидавшей гостей,
Картофельный Эльф вышел на широкую, гладкую улицу, облитую
солнцем, и сразу понял, что весь город создан для него одного.
Веселый шофер звонким ударом согнул железный флажок таксометра,
мимо полилась улица, и Фред то и дело соскальзывал с кожаного
сиденья и все смеялся, ворковал сам с собою.
Он вылез у входа в Гайд-Парк и, не замечая любопытных
взглядов, засеменил
столовой жареным салом, лежавшим прозрачными ломтиками под
горячими пузырями яичницы. Небрежно причесанная, в халате,
расшитом парчовыми подсолнухами, появилась госпожа Шок.
После завтрака она угостила Фреда пахучей папиросой,
кончик которой был обтянут алым лепестком и, прикрыв глаза,
заставила его рассказывать, как ему живется. В таких случаях
голосок Фреда становился чуть басистее, говорил он медленно,
подбирая тщательно слова, и эта неожиданная степенность слога
-- странно сказать -- шла к нему. Наклонив голову,
сосредоточенный и упругий, он бочком сидел у ног Норы, которая
полулежала на плюшевом диване, обнажив острые локти заломленных
рук. Карлик, досказав свое, умолк, но все еще поворачивал
туда-сюда ладошку, словно продолжал тихо говорить. Его черный
пиджачок, наклоненное лицо, мясистый носик, желтые волосы и
пробор на макушке неясно умиляли Нору. Глядя на него сквозь
ресницы, она старалась представить себе, что это сидит не
карлик, а ее несуществующий сын, и рассказывает, как его
обижают в школе. Протянув руку, Нора легко погладила его по
голове, и в то же мгновение, по непонятному сочетанию мыслей,
ей померещилось другое, мстительное и любопытное.
Почувствовав у себя на волосах ее шевелившиеся пальцы,
карлик застыл и вдруг начал молча и быстро облизываться. Скосив
глаза в сторону, он не мог оторвать взгляд от изумрудного
помпона на туфле госпожи Шок.
И внезапно каким-то нелепым и упоительным образом все
пришло в движение.
5
В этот сизый, солнечный августовский день Лондон был?
особенно прекрасен. Легкое, праздничное небо отражалось в
гладких потоках асфальта, румяным лаком пылали почтовые тумбы
на углах, в гобеленовой зелени парка прокатывал блеск и шелест
автомобилей,-- весь город искрился. дышал млеющей теплотой, и
только внизу, на платформах подземных дорог, было прохладно.
Каждый отдельный день в году подарен одному только
человеку, самому счастливому; все остальные люди пользуются его
днем, наслаждаясь солнцем или сердясь на дождь, но никогда не
зная, кому день принадлежит по праву, и это их незнание приятно
и смешно счастливцу. Человек не может провидеть, какой именно
день достанется ему, какую мелочь будет вспоминать он вечно,--
световую ли рябь на стене вдоль воды или кружащийся кленовый
лист, да и часто бывает так, что узнает он день свой только
среди дней прошедших, только тогда, когда давно уже сорван, и
скомкан, и брошен под стол календарный листок с забытой цифрой.
Фреду Добсону, карлику в мышиных гетрах, Господь Бог
подарил тот веселый августовский день, который начался нежным
гудком и поворотом вспыхнувшей рамы. Дети, возвратившись с
прогулки, рассказывали родителям, захлебываясь и изумляясь, что
видели карлика в котелке, в полосатых штанах, с тросточкой и
парой желтых перчаток в руках.
Страстно простившись с Норой, ожидавшей гостей,
Картофельный Эльф вышел на широкую, гладкую улицу, облитую
солнцем, и сразу понял, что весь город создан для него одного.
Веселый шофер звонким ударом согнул железный флажок таксометра,
мимо полилась улица, и Фред то и дело соскальзывал с кожаного
сиденья и все смеялся, ворковал сам с собою.
Он вылез у входа в Гайд-Парк и, не замечая любопытных
взглядов, засеменил