рафной, уже звенящей, ноющей,
дудящей звуками настраиваемых инструментов, -- и дальше -- по
немощеному шепчущему переулку, мимо сквера, где, со скамейки,
двое мужчин, в партикулярном платье, с бородками, поднялись,
увидя коляску, и, сильно жестикулируя, стали показывать на нее
друг другу, -- страшно возбужденные, с квадратными плечами, и
вот побежали, усиленно и угловато поднимая ноги, туда же, куда
и все. За сквером, белая, толстая статуя была расколота надвое,
-- газеты писали, что молнией.
-- Сейчас проедем мимо твоего дома, -- очень тихо сказал
м-сье Пьер.
Роман завертелся на козлах и, обратившись назад, к
Цинциннату, крикнул:
-- Сейчас проедем мимо вашего дома, -- и сразу отвернулся
опять, подпрыгивая, как мальчик, от удовольствия.
Цинциннат не хотел смотреть, но все же посмотрел.
Марфинька, сидя в ветвях бесплодной яблони, махала платочком, а
в соседнем саду, среди подсолнухов и мальв, махало рукавом
пугало в продавленном цилиндре. Стена дома, особенно там, где
прежде играла лиственная тень, странно облупилась, а часть
крыши... Проехали.
-- Ты все-таки какой-то бессердечный, -- сказал м-сье
Пьер, вздохнув, -- и нетерпеливо ткнул тростью в спину вознице,
который привстал и бешеными ударами бича добился чуда: кляча
пустилась галопом.
Теперь ехали по бульвару. Волнение в городе все росло.
Разноцветные фасады домов, колыхаясь и хлопая, поспешно
украшались приветственными плакатами. Один домишко был особенно
наряден: там дверь быстро отворилась, вышел юноша, вся семья
провожала его, -- он нынче как раз достиг присутственного
возраста, мать смеялась сквозь слезы, бабка совала сверток ему
в мешок, младший брат подавал ему посох. На старинных каменных
мостиках (некогда столь спасительных для пеших, а теперь
употребляемых только зеваками да начальниками улиц) уже
теснились фотографы. М-сье Пьер приподнимал шляпу. Франты на
блестящих "часиках" обгоняли коляску и заглядывали в нее. Из
кофейни выбежал некто в красных шароварах с ведром конфетти,
но, промахнувшись, обдал цветной метелью разбежавшегося с того
тротуара, в скобку остриженного молодца с хлеб-солью на блюде.
От статуи капитана Сонного оставались только ноги до
бедер, окруженные розами, -- очевидно, ее тоже хватила гроза.
Где-то впереди духовой оркестр нажаривал марш "Голубчик". Через
все небо подвигались толчками белые облака, -- по-моему, они
повторяются, по-моему, их только три типа, по-моему, все это
сетчато и с подозрительной прозеленью...
-- Но, но, пожалуйста, без глупостей, -- сказал м-сье
Пьер. -- Не сметь падать в обморок. Это недостойно мужчины.
Вот и приехали. Публики было еще сравнительно немного, но
беспрерывно длился ее приток. В центре квадратной площади, --
нет, именно не в самом центре, именно это и было отвратительно,
-- возвышался червленый помост эшафота. Поодаль скромно стояли
старые казенные дороги с электрическим двигателем. Смешанный
отряд телеграфистов и пожарных поддерживал порядок. Духовой
оркестр, по-видимому, играл вовсю, страстно размахался
одноногий инвалид дирижер, но теперь не слышно было ни одного
звука.
М-сье Пьер, подняв жирные плечики, грациозно вышел из
коляски и тотчас повернулся, желая помочь Цинциннату, но
Цинциннат вышел с другой стороны. В толпе зашикали.
Родриг и Роман соск
дудящей звуками настраиваемых инструментов, -- и дальше -- по
немощеному шепчущему переулку, мимо сквера, где, со скамейки,
двое мужчин, в партикулярном платье, с бородками, поднялись,
увидя коляску, и, сильно жестикулируя, стали показывать на нее
друг другу, -- страшно возбужденные, с квадратными плечами, и
вот побежали, усиленно и угловато поднимая ноги, туда же, куда
и все. За сквером, белая, толстая статуя была расколота надвое,
-- газеты писали, что молнией.
-- Сейчас проедем мимо твоего дома, -- очень тихо сказал
м-сье Пьер.
Роман завертелся на козлах и, обратившись назад, к
Цинциннату, крикнул:
-- Сейчас проедем мимо вашего дома, -- и сразу отвернулся
опять, подпрыгивая, как мальчик, от удовольствия.
Цинциннат не хотел смотреть, но все же посмотрел.
Марфинька, сидя в ветвях бесплодной яблони, махала платочком, а
в соседнем саду, среди подсолнухов и мальв, махало рукавом
пугало в продавленном цилиндре. Стена дома, особенно там, где
прежде играла лиственная тень, странно облупилась, а часть
крыши... Проехали.
-- Ты все-таки какой-то бессердечный, -- сказал м-сье
Пьер, вздохнув, -- и нетерпеливо ткнул тростью в спину вознице,
который привстал и бешеными ударами бича добился чуда: кляча
пустилась галопом.
Теперь ехали по бульвару. Волнение в городе все росло.
Разноцветные фасады домов, колыхаясь и хлопая, поспешно
украшались приветственными плакатами. Один домишко был особенно
наряден: там дверь быстро отворилась, вышел юноша, вся семья
провожала его, -- он нынче как раз достиг присутственного
возраста, мать смеялась сквозь слезы, бабка совала сверток ему
в мешок, младший брат подавал ему посох. На старинных каменных
мостиках (некогда столь спасительных для пеших, а теперь
употребляемых только зеваками да начальниками улиц) уже
теснились фотографы. М-сье Пьер приподнимал шляпу. Франты на
блестящих "часиках" обгоняли коляску и заглядывали в нее. Из
кофейни выбежал некто в красных шароварах с ведром конфетти,
но, промахнувшись, обдал цветной метелью разбежавшегося с того
тротуара, в скобку остриженного молодца с хлеб-солью на блюде.
От статуи капитана Сонного оставались только ноги до
бедер, окруженные розами, -- очевидно, ее тоже хватила гроза.
Где-то впереди духовой оркестр нажаривал марш "Голубчик". Через
все небо подвигались толчками белые облака, -- по-моему, они
повторяются, по-моему, их только три типа, по-моему, все это
сетчато и с подозрительной прозеленью...
-- Но, но, пожалуйста, без глупостей, -- сказал м-сье
Пьер. -- Не сметь падать в обморок. Это недостойно мужчины.
Вот и приехали. Публики было еще сравнительно немного, но
беспрерывно длился ее приток. В центре квадратной площади, --
нет, именно не в самом центре, именно это и было отвратительно,
-- возвышался червленый помост эшафота. Поодаль скромно стояли
старые казенные дороги с электрическим двигателем. Смешанный
отряд телеграфистов и пожарных поддерживал порядок. Духовой
оркестр, по-видимому, играл вовсю, страстно размахался
одноногий инвалид дирижер, но теперь не слышно было ни одного
звука.
М-сье Пьер, подняв жирные плечики, грациозно вышел из
коляски и тотчас повернулся, желая помочь Цинциннату, но
Цинциннат вышел с другой стороны. В толпе зашикали.
Родриг и Роман соск