него
ныло сердце, и все то же воспоминание скулило в уголку, -- а
пора, пора было от всей этой тоски поотвыкнуть.)
Она вернулась только через три четверти часа, неизвестно
по поводу чего презрительно, в нос, усмехаясь; поставила ногу
на стул, щелкнула подвязкой и, сердито одернув складки около
талии, села к столу, точь-в-точь как сидела давеча.
-- Зря, -- произнесла она с усмешкой и начала перебирать
синие цветы на столе. -- Ну, скажи мне что-нибудь, Цинциннатик,
петушок мой, ведь... Я, знаешь, их сама собирала, маков не
люблю, а вот эти -- прелесть. Не лезь, если не можешь, --
другим тоном неожиданно добавила она, прищурившись. -- Нет,
Цин-Цин, это я не тебе. (Вздохнула.) Ну, скажи мне что-нибудь,
утешь меня.
-- Ты мое письмо... -- начал Цинциннат и кашлянул, -- ты
мое письмо прочла внимательно, -- как следует?
-- Прошу тебя, -- воскликнула Марфинька, схватясь за
виски, -- только не будем о письме!
-- Нет, будем, -- сказал Цинциннат.
Она вскочила, судорожно оправляясь, -- и заговорила
сбивчиво, слегка шепеляво, как говорила, когда гневалась.
-- Это ужасное письмо, это бред какой-то, я все равно не
поняла, можно подумать, что ты здесь один сидел с бутылкой и
писал. Не хотела я об этом письме, но раз уже ты... Ведь его,
поди, прочли передатчики, списали, сказали: ага! она с ним
заодно, коли он ей так пишет. Пойми, я не хочу ничего знать о
твоих делах, ты не смеешь мне такие письма, преступления свои
навязывать мне...
-- Я не писал тебе ничего преступного, -- сказал
Цинциннат.
-- Это ты так думаешь, -- но все были в ужасе от твоего
письма, -- просто в ужасе! Я -- дура, может быть, и ничего не
смыслю в законах, но и я чутьем поняла, что каждое твое слово
невозможно, недопустимо... Ах, Цинциннат, в какое ты меня
ставишь положение, -- и детей, подумай о детях... Послушай, --
ну послушай меня минуточку, -- продолжала она с таким жаром,
что речь ее становилась вовсе невнятной, -- откажись от всего,
от всего. Скажи им, что ты невиновен, а что просто куражился,
скажи им, покайся, сделай это, -- пускай это не спасет твоей
головы, но подумай обо мне, на меня ведь уже пальцем
показывают: от она, вдова, от!
-- Постой, Марфинька! Я никак не пойму. В чем покаяться?
-- Так! Впутывай меня, задавай каверзные... Да кабы я
знала в чем, то, значит, я и была бы твоей соучастницей. Это
ясно. Нет, довольно, довольно. Я безумно боюсь всего этого. --
Скажи мне в последний раз, -- неужели ты не хочешь, ради меня,
ради всех нас...
-- Прощай, Марфинька, -- сказал Цинциннат.
Она задумалась, сев, облокотившись на правую руку, а левой
чертя свой мир на столе.
-- Как нехорошо, как скучно, -- проговорила она, глубоко,
глубоко вздохнув. Нахмурилась и провела ногтем реку. -- Я
думала, что свидимся мы совсем иначе. Я была готова все тебе
дать. Стоило стараться! Ну, ничего не поделаешь. (Река впала в
море -- с края стола.) Я ухожу, знаешь, с тяжелым сердцем. Да,
но как же мне вылезти? -- вдруг невинно и даже весело
спохватилась она. -- Не так скоро придут за мной, я выговорила
себе бездну времени.
-- Не беспокойся, -- сказал Цинциннат, -- каждое наше
слово... Сейчас отопрут.
Он не ошибся.
-- Плящай, плящай, -- залепетала Марфинька. -- Постойте,
не лапайтесь, дайте проститься с мужем. Пля
ныло сердце, и все то же воспоминание скулило в уголку, -- а
пора, пора было от всей этой тоски поотвыкнуть.)
Она вернулась только через три четверти часа, неизвестно
по поводу чего презрительно, в нос, усмехаясь; поставила ногу
на стул, щелкнула подвязкой и, сердито одернув складки около
талии, села к столу, точь-в-точь как сидела давеча.
-- Зря, -- произнесла она с усмешкой и начала перебирать
синие цветы на столе. -- Ну, скажи мне что-нибудь, Цинциннатик,
петушок мой, ведь... Я, знаешь, их сама собирала, маков не
люблю, а вот эти -- прелесть. Не лезь, если не можешь, --
другим тоном неожиданно добавила она, прищурившись. -- Нет,
Цин-Цин, это я не тебе. (Вздохнула.) Ну, скажи мне что-нибудь,
утешь меня.
-- Ты мое письмо... -- начал Цинциннат и кашлянул, -- ты
мое письмо прочла внимательно, -- как следует?
-- Прошу тебя, -- воскликнула Марфинька, схватясь за
виски, -- только не будем о письме!
-- Нет, будем, -- сказал Цинциннат.
Она вскочила, судорожно оправляясь, -- и заговорила
сбивчиво, слегка шепеляво, как говорила, когда гневалась.
-- Это ужасное письмо, это бред какой-то, я все равно не
поняла, можно подумать, что ты здесь один сидел с бутылкой и
писал. Не хотела я об этом письме, но раз уже ты... Ведь его,
поди, прочли передатчики, списали, сказали: ага! она с ним
заодно, коли он ей так пишет. Пойми, я не хочу ничего знать о
твоих делах, ты не смеешь мне такие письма, преступления свои
навязывать мне...
-- Я не писал тебе ничего преступного, -- сказал
Цинциннат.
-- Это ты так думаешь, -- но все были в ужасе от твоего
письма, -- просто в ужасе! Я -- дура, может быть, и ничего не
смыслю в законах, но и я чутьем поняла, что каждое твое слово
невозможно, недопустимо... Ах, Цинциннат, в какое ты меня
ставишь положение, -- и детей, подумай о детях... Послушай, --
ну послушай меня минуточку, -- продолжала она с таким жаром,
что речь ее становилась вовсе невнятной, -- откажись от всего,
от всего. Скажи им, что ты невиновен, а что просто куражился,
скажи им, покайся, сделай это, -- пускай это не спасет твоей
головы, но подумай обо мне, на меня ведь уже пальцем
показывают: от она, вдова, от!
-- Постой, Марфинька! Я никак не пойму. В чем покаяться?
-- Так! Впутывай меня, задавай каверзные... Да кабы я
знала в чем, то, значит, я и была бы твоей соучастницей. Это
ясно. Нет, довольно, довольно. Я безумно боюсь всего этого. --
Скажи мне в последний раз, -- неужели ты не хочешь, ради меня,
ради всех нас...
-- Прощай, Марфинька, -- сказал Цинциннат.
Она задумалась, сев, облокотившись на правую руку, а левой
чертя свой мир на столе.
-- Как нехорошо, как скучно, -- проговорила она, глубоко,
глубоко вздохнув. Нахмурилась и провела ногтем реку. -- Я
думала, что свидимся мы совсем иначе. Я была готова все тебе
дать. Стоило стараться! Ну, ничего не поделаешь. (Река впала в
море -- с края стола.) Я ухожу, знаешь, с тяжелым сердцем. Да,
но как же мне вылезти? -- вдруг невинно и даже весело
спохватилась она. -- Не так скоро придут за мной, я выговорила
себе бездну времени.
-- Не беспокойся, -- сказал Цинциннат, -- каждое наше
слово... Сейчас отопрут.
Он не ошибся.
-- Плящай, плящай, -- залепетала Марфинька. -- Постойте,
не лапайтесь, дайте проститься с мужем. Пля