ском мраке желтым и красным светом горели съедобные
окна; женщины в лисьих шубках поверх шелковых платьев
перебегали через улицу из дома в дом; электрические вагонетки,
возбуждая на миг сияющую вьюгу, проносились по запорошенным
рельсам.
Голосок: "Аркадий Ильич, посмотрите на Цинцинната..."
Он не сердился на доносчиков, но те умножались и, мужая,
становились страшны. В сущности, темный для них, как будто был
вырезан из кубической сажени ночи, непроницаемый Цинциннат
поворачивался туда-сюда, ловя лучи, с панической поспешностью
стараясь так стать, чтобы казаться светопроводным. Окружающие
понимали друг друга с полуслова, -- ибо не было у них таких
слов, которые бы кончались как-нибудь неожиданно, на ижицу, что
ли, обращаясь в пращу или птицу, с удивительными последствиями.
В пыльном маленьком музее, на Втором Бульваре, куда его водили
в детстве и куда он сам потом водил питомцев, были собраны
редкие, прекрасные вещи, -- но каждая была для всех горожан,
кроме него, так же ограничена и прозрачна, как и они сами друг
для друга. То, что не названо, -- не существует. К сожалению,
все было названо.
"Бытие безымянное, существенность беспредметная..." --
прочел Цинциннат на стене там, где дверь, отпахиваясь,
прикрывала стену.
"Вечные именинники, мне вас --" -- написано было в другом
месте.
Левее, почерком стремительным и чистым, без единой лишней
линии: "Обратите внимание, что когда они с вами говорят --" --
дальше, увы, было стерто.
Рядом -- корявыми детскими буквами: "Писателей буду
штрафовать" -- и подпись: директор тюрьмы.
Еще можно было разобрать одну ветхую и загадочную строку:
"Смерьте до смерти, -- потом будет поздно".
-- Меня во всяком случае смерили, -- сказал Цинциннат,
тронувшись опять в путь и на ходу легонько постукивая
костяшками руки по стенам. -- Как мне, однако, не хочется
умирать! Душа зарылась в подушку. Ох, не хочется! Холодно будет
вылезать из теплого тела. Не хочется, погодите, дайте еще
подремать.
Двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Пятнадцать лет было
Цинциннату, когда он начал работать в мастерской игрушек, куда
был определен по причине малого роста. По вечерам же упивался
старинными книгами под ленивый, пленительный плеск мелкой
волны, в плавучей библиотеке имени д-ра Синеокова, утонувшего
как раз в том месте городской речки. Бормотание цепей, плеск,
оранжевые абажурчики на галерейке, плеск, липкая от луны
водяная гладь, -- и вдали, в черной паутине высокого моста,
пробегающие огоньки. Но потом ценные волюмы начали портиться от
сырости, так что в конце концов пришлось реку осушить, отведя
воду в Стропь посредством специально прорытого канала.
Работая в мастерской, он долго бился над затейливыми
пустяками, занимался изготовлением мягких кукол для школьниц,
-- тут был и маленький волосатый Пушкин в бекеше, и похожий на
крысу Гоголь в цветистом жилете, и старичок Толстой,
толстоносенький, в зипуне, и множество других, например:
застегнутый на все пуговки Добролюбов в очках без стекол.
Искусственно пристрастясь к этому мифическому девятнадцатому
веку, Цинциннат уже готов был совсем углубиться в туманы
древности и в них найти подложный приют, но другое отвлекло его
внимание.
Там-то, на той маленькой фабрике, работала Марфинька, --
полуоткрыв вл
окна; женщины в лисьих шубках поверх шелковых платьев
перебегали через улицу из дома в дом; электрические вагонетки,
возбуждая на миг сияющую вьюгу, проносились по запорошенным
рельсам.
Голосок: "Аркадий Ильич, посмотрите на Цинцинната..."
Он не сердился на доносчиков, но те умножались и, мужая,
становились страшны. В сущности, темный для них, как будто был
вырезан из кубической сажени ночи, непроницаемый Цинциннат
поворачивался туда-сюда, ловя лучи, с панической поспешностью
стараясь так стать, чтобы казаться светопроводным. Окружающие
понимали друг друга с полуслова, -- ибо не было у них таких
слов, которые бы кончались как-нибудь неожиданно, на ижицу, что
ли, обращаясь в пращу или птицу, с удивительными последствиями.
В пыльном маленьком музее, на Втором Бульваре, куда его водили
в детстве и куда он сам потом водил питомцев, были собраны
редкие, прекрасные вещи, -- но каждая была для всех горожан,
кроме него, так же ограничена и прозрачна, как и они сами друг
для друга. То, что не названо, -- не существует. К сожалению,
все было названо.
"Бытие безымянное, существенность беспредметная..." --
прочел Цинциннат на стене там, где дверь, отпахиваясь,
прикрывала стену.
"Вечные именинники, мне вас --" -- написано было в другом
месте.
Левее, почерком стремительным и чистым, без единой лишней
линии: "Обратите внимание, что когда они с вами говорят --" --
дальше, увы, было стерто.
Рядом -- корявыми детскими буквами: "Писателей буду
штрафовать" -- и подпись: директор тюрьмы.
Еще можно было разобрать одну ветхую и загадочную строку:
"Смерьте до смерти, -- потом будет поздно".
-- Меня во всяком случае смерили, -- сказал Цинциннат,
тронувшись опять в путь и на ходу легонько постукивая
костяшками руки по стенам. -- Как мне, однако, не хочется
умирать! Душа зарылась в подушку. Ох, не хочется! Холодно будет
вылезать из теплого тела. Не хочется, погодите, дайте еще
подремать.
Двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Пятнадцать лет было
Цинциннату, когда он начал работать в мастерской игрушек, куда
был определен по причине малого роста. По вечерам же упивался
старинными книгами под ленивый, пленительный плеск мелкой
волны, в плавучей библиотеке имени д-ра Синеокова, утонувшего
как раз в том месте городской речки. Бормотание цепей, плеск,
оранжевые абажурчики на галерейке, плеск, липкая от луны
водяная гладь, -- и вдали, в черной паутине высокого моста,
пробегающие огоньки. Но потом ценные волюмы начали портиться от
сырости, так что в конце концов пришлось реку осушить, отведя
воду в Стропь посредством специально прорытого канала.
Работая в мастерской, он долго бился над затейливыми
пустяками, занимался изготовлением мягких кукол для школьниц,
-- тут был и маленький волосатый Пушкин в бекеше, и похожий на
крысу Гоголь в цветистом жилете, и старичок Толстой,
толстоносенький, в зипуне, и множество других, например:
застегнутый на все пуговки Добролюбов в очках без стекол.
Искусственно пристрастясь к этому мифическому девятнадцатому
веку, Цинциннат уже готов был совсем углубиться в туманы
древности и в них найти подложный приют, но другое отвлекло его
внимание.
Там-то, на той маленькой фабрике, работала Марфинька, --
полуоткрыв вл