омадные черные
углы своих безобразных колен.
XV
Утро прошло тихо, но зато около пяти пополудни начался
сокрушительный треск: тот, кто работал, рьяно торопился,
бесстыдно гремел; впрочем, не намного приблизился со вчерашнего
дня.
Внезапно произошло нечто особенное: рухнула будто какая-то
внутренняя преграда, и уже теперь звуки проявились с такой
выпуклостью и силой (мгновенно перейдя из одного плана в другой
-- прямо к рампе), что стало ясно: они вот тут, сразу за
тающей, как лед, стеной, и вот сейчас, сейчас прорвутся.
И тогда узник решил, что пора действовать. Страшно спеша,
трепеща, но все же стараясь не терять над собой власти, он
достал и надел те резиновые башмаки, те полотняные панталоны и
крутку, в которых был, когда его взяли; нашел носовой платок,
два носовых платка, три носовых платка (беглое преображение их
в те простыни, которые связываются вместе); на всякий случай
сунул в карман какую-то веревочку с еще прикрученной к ней
деревянной штучкой для носки пакетов (не засовывалась, кончик
висел); ринулся к постели с целью так взбить и покрыть одеялом
подушку, чтобы получилось чучело спящего; не сделал этого, а
кинулся к столу, с намерением захватить написанное; но и тут на
полпути переменил направление, ибо от победоносной, бешеной
стукотни мешались мысли... Он стоял, вытянувшись, как стрела,
руки держа по швам, когда, в совершенстве воплощая его мечту,
желтая стена на аршин от пола дала молниевидную трещину, тотчас
набрякла, толкаемая снутри, и внезапно с грохотом разверзлась.
Из черной дыры в облаке мелких обломков вылез, с киркой в
руке, весь осыпанный белым, весь извивающийся и шлепающийся,
как толстая рыба в пыли, весь зыблющийся от смеха, м-сье Пьер,
и, сразу за ним, -- но раком, толстозадый, с прорехой, из
которой торчал клок серой ваты, без сюртука, тоже осыпанный
всякой дрянью, тоже помирающий со смеху, Родриг Иванович, и,
выкатившись из дыры, они оба сели на пол и уже без удержу
затряслись, со всеми переходами от хо-хо-хо до кхи-кхи-кхи и
обратно, с жалобными писками в интервалах взрывов, -- толкая
друг друга, друг на друга валясь...
-- Мы, мы, это мы, -- выдавил наконец м-сье Пьер, повернув
к Цинциннату меловое лицо, причем желтый паричок его с
комическим свистом приподнялся и опал.
-- Это мы, -- проговорил неожиданным для него фальцетом
Родриг Иванович и густо загоготал снова, задрав мягкие ноги в
невозможных гетрах эксцентрика.
-- Уф! -- произнес м-сье Пьер, вдруг успокоившись; встал с
пола и, обивая ладонь о ладонь, оглянулся на дыру: -- Ну и
поработали же мы, Родриг Иванович! Вставайте, голубчик,
довольно. Какая работа! Что же, теперь можно и воспользоваться
этим превосходным туннелем... Позвольте вас пригласить, милый
сосед, ко мне на стакан чаю.
-- Если вы только меня коснетесь... -- прошелестел
Цинциннат, -- и, так как с одной стороны, готовый его обнять и
впихнуть, стоял белый, потный м-сье Пьер, а с другой, -- тоже
раскрыв объятия, голоплечий, в свободно висящей манишке, --
Родриг Иванович, и оба как бы медленно раскачивались, собираясь
навалиться на него, то Цинциннат избрал единственно возможное
направление, а именно то, которое ему указывалось. М-сье Пьер
легонько подталкивал его сзади, помогая ему вползать в
отверстие.
-- Присоединяйтесь, -- обратился
углы своих безобразных колен.
XV
Утро прошло тихо, но зато около пяти пополудни начался
сокрушительный треск: тот, кто работал, рьяно торопился,
бесстыдно гремел; впрочем, не намного приблизился со вчерашнего
дня.
Внезапно произошло нечто особенное: рухнула будто какая-то
внутренняя преграда, и уже теперь звуки проявились с такой
выпуклостью и силой (мгновенно перейдя из одного плана в другой
-- прямо к рампе), что стало ясно: они вот тут, сразу за
тающей, как лед, стеной, и вот сейчас, сейчас прорвутся.
И тогда узник решил, что пора действовать. Страшно спеша,
трепеща, но все же стараясь не терять над собой власти, он
достал и надел те резиновые башмаки, те полотняные панталоны и
крутку, в которых был, когда его взяли; нашел носовой платок,
два носовых платка, три носовых платка (беглое преображение их
в те простыни, которые связываются вместе); на всякий случай
сунул в карман какую-то веревочку с еще прикрученной к ней
деревянной штучкой для носки пакетов (не засовывалась, кончик
висел); ринулся к постели с целью так взбить и покрыть одеялом
подушку, чтобы получилось чучело спящего; не сделал этого, а
кинулся к столу, с намерением захватить написанное; но и тут на
полпути переменил направление, ибо от победоносной, бешеной
стукотни мешались мысли... Он стоял, вытянувшись, как стрела,
руки держа по швам, когда, в совершенстве воплощая его мечту,
желтая стена на аршин от пола дала молниевидную трещину, тотчас
набрякла, толкаемая снутри, и внезапно с грохотом разверзлась.
Из черной дыры в облаке мелких обломков вылез, с киркой в
руке, весь осыпанный белым, весь извивающийся и шлепающийся,
как толстая рыба в пыли, весь зыблющийся от смеха, м-сье Пьер,
и, сразу за ним, -- но раком, толстозадый, с прорехой, из
которой торчал клок серой ваты, без сюртука, тоже осыпанный
всякой дрянью, тоже помирающий со смеху, Родриг Иванович, и,
выкатившись из дыры, они оба сели на пол и уже без удержу
затряслись, со всеми переходами от хо-хо-хо до кхи-кхи-кхи и
обратно, с жалобными писками в интервалах взрывов, -- толкая
друг друга, друг на друга валясь...
-- Мы, мы, это мы, -- выдавил наконец м-сье Пьер, повернув
к Цинциннату меловое лицо, причем желтый паричок его с
комическим свистом приподнялся и опал.
-- Это мы, -- проговорил неожиданным для него фальцетом
Родриг Иванович и густо загоготал снова, задрав мягкие ноги в
невозможных гетрах эксцентрика.
-- Уф! -- произнес м-сье Пьер, вдруг успокоившись; встал с
пола и, обивая ладонь о ладонь, оглянулся на дыру: -- Ну и
поработали же мы, Родриг Иванович! Вставайте, голубчик,
довольно. Какая работа! Что же, теперь можно и воспользоваться
этим превосходным туннелем... Позвольте вас пригласить, милый
сосед, ко мне на стакан чаю.
-- Если вы только меня коснетесь... -- прошелестел
Цинциннат, -- и, так как с одной стороны, готовый его обнять и
впихнуть, стоял белый, потный м-сье Пьер, а с другой, -- тоже
раскрыв объятия, голоплечий, в свободно висящей манишке, --
Родриг Иванович, и оба как бы медленно раскачивались, собираясь
навалиться на него, то Цинциннат избрал единственно возможное
направление, а именно то, которое ему указывалось. М-сье Пьер
легонько подталкивал его сзади, помогая ему вползать в
отверстие.
-- Присоединяйтесь, -- обратился