ли часы -- четыре или пять раз, и казематный отгул их,
перегул и загулок вели себя подобающим образом. Работая лапами,
спустился на нитке паук с потолка (*2), -- официальный друг
заключенных. Но никто в стену не стучал, так как Цинциннат был
пока что единственным арестантом (на такую громадную
крепость!).
Спустя некоторое время тюремщик Родион вошел и ему
предложил тур вальса. Цинциннат согласился. Они закружились.
Бренчали у Родиона ключи на кожаном поясе, от него пахло
мужиком, табаком, чесноком, и он напевал, пыхтя в рыжую бороду,
и скрипели ржавые суставы (не те годы, увы, опух, одышка). Их
вынесло в коридор. Цинциннат был гораздо меньше своего
кавалера. Цинциннат был легок как лист. Ветер вальса пушил
светлые концы его длинных, но жидких усов, а большие,
прозрачные глаза косили, как у всех пугливых танцоров. Да, он
был очень мал для взрослого мужчины. Марфинька говаривала, что
его башмаки ей жмут. У сгиба коридора стоял другой стражник,
без имени, под ружьем, в песьей маске (*3) с марлевой пастью.
Описав около него круг, они плавно вернулись в камеру, и тут
Цинциннат пожалел, что так кратко было дружеское пожатие
обморока.
Опять с банальной унылостью пробили часы. Время шло в
арифметической прогрессии: восемь. Уродливое окошко оказалось
доступным закату: сбоку по стене пролег пламенистый
параллелограмм. Камера наполнилась доверху маслом сумерек,
содержавших необыкновенные пигменты. Так, спрашивается: что это
справа от двери -- картина ли кисти крутого колориста или
другое окно, расписное, каких уже не бывает? (На самом деле это
висел пергаментный лист с подробными, в две колонны, "правилами
для заключенных"; загнувшийся угол, красные заглавные буквы,
заставки, древний герб города, -- а именно: доменная печь с
крыльями, -- и давали нужный материал вечернему отблеску.)
Мебель в камере была представлена столом, стулом, койкой. Уже
давно принесенный обед (харчи смертникам полагались
директорские) стыл на цинковом подносе. Стемнело совсем. Вдруг
разлился золотой, крепко настоянный электрический свет.
Цинциннат спустил ноги с койки. В голове, от затылка к
виску, по диагонали, покатился кегельный шар, замер и поехал
обратно. Между тем дверь отворилась, и вошел директор тюрьмы.
Он был как всегда в сюртуке, держался отменно прямо,
выпятив грудь, одну руку засунув за борт, а другую заложив за
спину. Идеальный парик, черный как смоль, с восковым пробором,
гладко облегал череп. Его без любви выбранное лицо, с жирными
желтыми щеками и несколько устарелой системой морщин, было
условно оживлено двумя, и только двумя, выкаченными глазами.
Ровно передвигая ноги в столбчатых панталонах, он прошагал
между стеной и столом, почти дошел до койки, -- но, несмотря на
свою сановитую плотность, преспокойно исчез, растворившись в
воздухе. Через минуту, однако, дверь отворилась снова, со
знакомым на это раз скрежетанием, -- и, как всегда в сюртуке,
выпятив грудь, вошел он же.
-- Узнав из достоверного источника, что нонче решилась
ваша судьба, -- начал он сдобным басом, -- я почел своим
долгом, сударь мой --
Цинциннат сказал:
-- Любезность. Вы. Очень. (Это еще нужно расставить.)
-- Вы очень любезны, -- сказал, прочистив горло, какой-то
добавочный Цинциннат.
-- Помилуйте
перегул и загулок вели себя подобающим образом. Работая лапами,
спустился на нитке паук с потолка (*2), -- официальный друг
заключенных. Но никто в стену не стучал, так как Цинциннат был
пока что единственным арестантом (на такую громадную
крепость!).
Спустя некоторое время тюремщик Родион вошел и ему
предложил тур вальса. Цинциннат согласился. Они закружились.
Бренчали у Родиона ключи на кожаном поясе, от него пахло
мужиком, табаком, чесноком, и он напевал, пыхтя в рыжую бороду,
и скрипели ржавые суставы (не те годы, увы, опух, одышка). Их
вынесло в коридор. Цинциннат был гораздо меньше своего
кавалера. Цинциннат был легок как лист. Ветер вальса пушил
светлые концы его длинных, но жидких усов, а большие,
прозрачные глаза косили, как у всех пугливых танцоров. Да, он
был очень мал для взрослого мужчины. Марфинька говаривала, что
его башмаки ей жмут. У сгиба коридора стоял другой стражник,
без имени, под ружьем, в песьей маске (*3) с марлевой пастью.
Описав около него круг, они плавно вернулись в камеру, и тут
Цинциннат пожалел, что так кратко было дружеское пожатие
обморока.
Опять с банальной унылостью пробили часы. Время шло в
арифметической прогрессии: восемь. Уродливое окошко оказалось
доступным закату: сбоку по стене пролег пламенистый
параллелограмм. Камера наполнилась доверху маслом сумерек,
содержавших необыкновенные пигменты. Так, спрашивается: что это
справа от двери -- картина ли кисти крутого колориста или
другое окно, расписное, каких уже не бывает? (На самом деле это
висел пергаментный лист с подробными, в две колонны, "правилами
для заключенных"; загнувшийся угол, красные заглавные буквы,
заставки, древний герб города, -- а именно: доменная печь с
крыльями, -- и давали нужный материал вечернему отблеску.)
Мебель в камере была представлена столом, стулом, койкой. Уже
давно принесенный обед (харчи смертникам полагались
директорские) стыл на цинковом подносе. Стемнело совсем. Вдруг
разлился золотой, крепко настоянный электрический свет.
Цинциннат спустил ноги с койки. В голове, от затылка к
виску, по диагонали, покатился кегельный шар, замер и поехал
обратно. Между тем дверь отворилась, и вошел директор тюрьмы.
Он был как всегда в сюртуке, держался отменно прямо,
выпятив грудь, одну руку засунув за борт, а другую заложив за
спину. Идеальный парик, черный как смоль, с восковым пробором,
гладко облегал череп. Его без любви выбранное лицо, с жирными
желтыми щеками и несколько устарелой системой морщин, было
условно оживлено двумя, и только двумя, выкаченными глазами.
Ровно передвигая ноги в столбчатых панталонах, он прошагал
между стеной и столом, почти дошел до койки, -- но, несмотря на
свою сановитую плотность, преспокойно исчез, растворившись в
воздухе. Через минуту, однако, дверь отворилась снова, со
знакомым на это раз скрежетанием, -- и, как всегда в сюртуке,
выпятив грудь, вошел он же.
-- Узнав из достоверного источника, что нонче решилась
ваша судьба, -- начал он сдобным басом, -- я почел своим
долгом, сударь мой --
Цинциннат сказал:
-- Любезность. Вы. Очень. (Это еще нужно расставить.)
-- Вы очень любезны, -- сказал, прочистив горло, какой-то
добавочный Цинциннат.
-- Помилуйте