ами во
всей квартире, а теперь потускневшие от пушистой пыли. Дойдя до
столовой, коридор сворачивал под прямым углом направо: там
дальше, в трагических и неблаговонных дебрях, находились кухня,
каморка для прислуги, грязная ванная и туалетная келья, на
двери которой было два пунцовых нуля, лишенных своих законных
десятков, с которыми они составляли некогда два разных
воскресных дня в настольном календаре господина Дорна. Спустя
месяц после его кончины, Лидия Николаевна, женщина маленькая,
глуховатая и не без странностей. наняла пустую квартиру и
обратила ее в пансион, выказав при этом необыкновенную,
несколько жуткую изобретательность в смысле распределения всех
тех немногих предметов обихода, которые ей достались в
наследство. Столы, стулья, скрипучие шкафы и ухабистые кушетки
разбрелись по комнатам, которые она собралась сдавать и,
разлучившись таким образом друг с другом, сразу поблекли,
приняли унылый и нелепый вид, как кости разобранного скелета.
Письменный стол покойника, дубовая громада с железной
чернильницей в виде жабы и с глубоким, как трюм, средним
ящиком, оказался в первом номере, где жил Алферов, а вертящийся
табурет, некогда приобретенный со столом этим вместе, сиротливо
отошел к танцорам, жившим в комнате шестой. Чета зеленых кресел
тоже разделилась: одно скучало у Ганина, в другом сиживала сама
хозяйка или ее старая такса, черная, толстая сучка с седою
мордочкой и висячими ушами, бархатными на концах, как бахрома
бабочки. А на полке, в комнате у Клары, стояло ради украшения
несколько первых томов энциклопедии. меж тем как остальные тома
попали к Подтягину. Кларе достался и единственный приличный
умывальник с зеркалом и ящиками; в каждом же из других номеров
был просто плотный поставец, и на нем жестяная чашка с таким же
кувшином. Но вот кровати пришлось прикупить, и это госпожа Дорн
сделала скрепя сердце, не потому что была скупа, а потому что
находила какой-то сладкий азарт, какую-то хозяйственную
гордость в том, как распределяется вся ее прежняя обстановка, и
в данном случае ей досадно было, что нельзя распилить на нужное
количество частей двухспальную кровать, на которой ей, вдове,
слишком просторно было спать. Комнаты она убирала сама, да
притом кое-как, стряпать же вовсе не умела и держала кухарку,
грозу базара, огромную рыжую бабищу, которая по пятницам
надевала малиновую шляпу и катила в северные кварталы
промышлять своею соблазнительной тучностью. Лидия Николаевна в
кухню входить боялась, да и вообще была тихая, пугливая особа.
Когда она, семеня тупыми ножками, пробегала по коридору, то
жильцам казалось, что эта маленькая, седая, курносая женщина
вовсе не хозяйка, а так, просто, глупая старушка, попавшая в
чужую квартиру. Она складывалась, как тряпичная кукла, когда по
утрам быстро собирала щеткой сор из-под мебели,-- и потом
исчезала в свою комнату, самую маленькую из всех, и там читала
какие-то потрепанные немецкие книжонки или же просматривала
бумаги покойного мужа, в которых не понимала ни аза. Один
только Подтягин заходил в эту комнату, поглаживал черную
ласковую таксу, пощипывал ей уши, бородавку на седой мордочке,
пытался заставить собачку подать кривую лапу и рассказывал
Лидии Николаевне о своей стариковской, мучительной болезни и о
том, что он уже давно, полгода, хлопочет о в
всей квартире, а теперь потускневшие от пушистой пыли. Дойдя до
столовой, коридор сворачивал под прямым углом направо: там
дальше, в трагических и неблаговонных дебрях, находились кухня,
каморка для прислуги, грязная ванная и туалетная келья, на
двери которой было два пунцовых нуля, лишенных своих законных
десятков, с которыми они составляли некогда два разных
воскресных дня в настольном календаре господина Дорна. Спустя
месяц после его кончины, Лидия Николаевна, женщина маленькая,
глуховатая и не без странностей. наняла пустую квартиру и
обратила ее в пансион, выказав при этом необыкновенную,
несколько жуткую изобретательность в смысле распределения всех
тех немногих предметов обихода, которые ей достались в
наследство. Столы, стулья, скрипучие шкафы и ухабистые кушетки
разбрелись по комнатам, которые она собралась сдавать и,
разлучившись таким образом друг с другом, сразу поблекли,
приняли унылый и нелепый вид, как кости разобранного скелета.
Письменный стол покойника, дубовая громада с железной
чернильницей в виде жабы и с глубоким, как трюм, средним
ящиком, оказался в первом номере, где жил Алферов, а вертящийся
табурет, некогда приобретенный со столом этим вместе, сиротливо
отошел к танцорам, жившим в комнате шестой. Чета зеленых кресел
тоже разделилась: одно скучало у Ганина, в другом сиживала сама
хозяйка или ее старая такса, черная, толстая сучка с седою
мордочкой и висячими ушами, бархатными на концах, как бахрома
бабочки. А на полке, в комнате у Клары, стояло ради украшения
несколько первых томов энциклопедии. меж тем как остальные тома
попали к Подтягину. Кларе достался и единственный приличный
умывальник с зеркалом и ящиками; в каждом же из других номеров
был просто плотный поставец, и на нем жестяная чашка с таким же
кувшином. Но вот кровати пришлось прикупить, и это госпожа Дорн
сделала скрепя сердце, не потому что была скупа, а потому что
находила какой-то сладкий азарт, какую-то хозяйственную
гордость в том, как распределяется вся ее прежняя обстановка, и
в данном случае ей досадно было, что нельзя распилить на нужное
количество частей двухспальную кровать, на которой ей, вдове,
слишком просторно было спать. Комнаты она убирала сама, да
притом кое-как, стряпать же вовсе не умела и держала кухарку,
грозу базара, огромную рыжую бабищу, которая по пятницам
надевала малиновую шляпу и катила в северные кварталы
промышлять своею соблазнительной тучностью. Лидия Николаевна в
кухню входить боялась, да и вообще была тихая, пугливая особа.
Когда она, семеня тупыми ножками, пробегала по коридору, то
жильцам казалось, что эта маленькая, седая, курносая женщина
вовсе не хозяйка, а так, просто, глупая старушка, попавшая в
чужую квартиру. Она складывалась, как тряпичная кукла, когда по
утрам быстро собирала щеткой сор из-под мебели,-- и потом
исчезала в свою комнату, самую маленькую из всех, и там читала
какие-то потрепанные немецкие книжонки или же просматривала
бумаги покойного мужа, в которых не понимала ни аза. Один
только Подтягин заходил в эту комнату, поглаживал черную
ласковую таксу, пощипывал ей уши, бородавку на седой мордочке,
пытался заставить собачку подать кривую лапу и рассказывал
Лидии Николаевне о своей стариковской, мучительной болезни и о
том, что он уже давно, полгода, хлопочет о в