авно, в июльский день, на мосту, окружили его,
навели жестяные пистолеты, пальнули в него палочками, с которых
коварно были сдернуты резиновые наконечники.
В лесу было тихо и сыро. Наплакавшись вдоволь, он поиграл
с жуком, нервно поводившим усами, и потом долго его давил
камнем, стараясь повторить первоначальный сдобный хруст. Погодя
он заметил, что заморосило. Тогда он встал с земли, нашел
знакомую тропинку и побежал, спотыкаясь о корни, со смутной,
мстительной мыслью, добраться до дому и там спрятаться,
провести тем зиму, питаясь в кладовой вареньем и сыром.
Тропинка, минут десять поюлив в лесу, спустилась к реке,
которая была сплошь в кольцах от дождя, и еще через пять минут
показался лесопильный завод, мельница, мост, где по щиколку
утопаешь в опилках, и дорожка вверх, и через голые кусты сирени
-- дом. Он прокрался вдоль стены, увидел, что окно гостиной
открыто, и, взобравшись около водосточной трубы на зеленый
облупленный карниз, перевалился через подоконник. В гостиной он
остановился, прислушался. Дагерротип деда, отца матери,--
черные баки, скрипка в руках,-- смотрел на него в упор, но
совершенно исчез, растворился в стекле, как только он посмотрел
на портрет сбоку,-- печальная забава, которую он никогда не
пропускал, входя в гостиную. Подумав, подвигав верхней губой,
отчего платиновая проволока на передних зубах свободно ездила
вверх и вниз, он осторожно открыл дверь и, вздрагивая от
звонкого эхо, слишком поспешно после отъезда хозяев
вселившегося в дом, метнулся по коридору и оттуда, по лестнице,
на чердак. Чердак был особенный, с оконцем, через которое можно
было смотреть вниз, на лестницу, на коричневый блеск ее перил,
плавно изгибавшихся пониже, терявшихся в тумане. В доме было
совершенно тихо. Погодя, снизу, из кабинета отца, донесся
заглушенный звон телефона. Звон продолжался с перерывами
довольно долго. Потом опять тишина.
Он устроился на ящике. Рядом был такой же ящик, но
открытый, и в нем были книги. Дамский велосипед с рваной
зеленой сеткой, натянутой вдоль заднего колеса, стоял на голове
в углу, между необструганной доской, прислоненной к стене, и
огромным баулом. Через несколько минут Лужину стало скучно, как
когда горло обвязано фланелью, и нельзя выходить. Он потрогал
пыльные, серые книги в ящике, оставляя на них черные отпечатки.
Кроме книг, был волан с одним пером, большая фотография
(военный оркестр), шахматная доска с трещиной и прочие, не
очень занимательные вещи.
Так прошел час. Он услышал вдруг шум голосов, воющий звук
парадной двери и, осторожно выглянув в окошечко, увидел внизу
отца, который, как мальчик, взбегал по лестнице и, не добежав
до площадки, опять проворно спустился, двигая врозь коленями.
Там, внизу, слышались теперь ясно голоса,-- буфетчика, кучера,
сторожа. Через минуту лестница опять ожила, на этот раз быстро
поднималась по ней мать, придерживая юбку, но тоже до площадки
не дошла, а перегнулась через перила и потом, быстро, расставив
руки, сошла вниз. Наконец, еще через минуту, все гурьбой
поднялись наверх,-- блестела лысина отца, птица на шляпе матери
колебалась, как утка на бурном пруду, прыгал седой бобрик
буфетчика; сзади, поминутно перегибаясь через перила,
поднимались кучер, сторож и, почему-то, Акулина-молочница, да
еще чернобородый мужи
навели жестяные пистолеты, пальнули в него палочками, с которых
коварно были сдернуты резиновые наконечники.
В лесу было тихо и сыро. Наплакавшись вдоволь, он поиграл
с жуком, нервно поводившим усами, и потом долго его давил
камнем, стараясь повторить первоначальный сдобный хруст. Погодя
он заметил, что заморосило. Тогда он встал с земли, нашел
знакомую тропинку и побежал, спотыкаясь о корни, со смутной,
мстительной мыслью, добраться до дому и там спрятаться,
провести тем зиму, питаясь в кладовой вареньем и сыром.
Тропинка, минут десять поюлив в лесу, спустилась к реке,
которая была сплошь в кольцах от дождя, и еще через пять минут
показался лесопильный завод, мельница, мост, где по щиколку
утопаешь в опилках, и дорожка вверх, и через голые кусты сирени
-- дом. Он прокрался вдоль стены, увидел, что окно гостиной
открыто, и, взобравшись около водосточной трубы на зеленый
облупленный карниз, перевалился через подоконник. В гостиной он
остановился, прислушался. Дагерротип деда, отца матери,--
черные баки, скрипка в руках,-- смотрел на него в упор, но
совершенно исчез, растворился в стекле, как только он посмотрел
на портрет сбоку,-- печальная забава, которую он никогда не
пропускал, входя в гостиную. Подумав, подвигав верхней губой,
отчего платиновая проволока на передних зубах свободно ездила
вверх и вниз, он осторожно открыл дверь и, вздрагивая от
звонкого эхо, слишком поспешно после отъезда хозяев
вселившегося в дом, метнулся по коридору и оттуда, по лестнице,
на чердак. Чердак был особенный, с оконцем, через которое можно
было смотреть вниз, на лестницу, на коричневый блеск ее перил,
плавно изгибавшихся пониже, терявшихся в тумане. В доме было
совершенно тихо. Погодя, снизу, из кабинета отца, донесся
заглушенный звон телефона. Звон продолжался с перерывами
довольно долго. Потом опять тишина.
Он устроился на ящике. Рядом был такой же ящик, но
открытый, и в нем были книги. Дамский велосипед с рваной
зеленой сеткой, натянутой вдоль заднего колеса, стоял на голове
в углу, между необструганной доской, прислоненной к стене, и
огромным баулом. Через несколько минут Лужину стало скучно, как
когда горло обвязано фланелью, и нельзя выходить. Он потрогал
пыльные, серые книги в ящике, оставляя на них черные отпечатки.
Кроме книг, был волан с одним пером, большая фотография
(военный оркестр), шахматная доска с трещиной и прочие, не
очень занимательные вещи.
Так прошел час. Он услышал вдруг шум голосов, воющий звук
парадной двери и, осторожно выглянув в окошечко, увидел внизу
отца, который, как мальчик, взбегал по лестнице и, не добежав
до площадки, опять проворно спустился, двигая врозь коленями.
Там, внизу, слышались теперь ясно голоса,-- буфетчика, кучера,
сторожа. Через минуту лестница опять ожила, на этот раз быстро
поднималась по ней мать, придерживая юбку, но тоже до площадки
не дошла, а перегнулась через перила и потом, быстро, расставив
руки, сошла вниз. Наконец, еще через минуту, все гурьбой
поднялись наверх,-- блестела лысина отца, птица на шляпе матери
колебалась, как утка на бурном пруду, прыгал седой бобрик
буфетчика; сзади, поминутно перегибаясь через перила,
поднимались кучер, сторож и, почему-то, Акулина-молочница, да
еще чернобородый мужи