-то и сказал:
- Нет, зачем же так говорить? Виноват!
Иван Васильевич посмотрел на варенье, а потом изумленно на
окружающих.
- Гм... гм... - И он забарабанил пальцами, - мы дружественно
говорим, что играть вашу пьесу - это значит причинить вам ужасный
вред! Ужасающий вред. В особенности если за нее примется Фома Стриж.
Вы сами жизни будете не рады и нас
проклянете...
После паузы я сказал:
- В таком случае я прошу вернуть ее мне.
И тут я отчетливо прочел в глазах Иван Васильевича
злобу.
- У нас договорчик, - вдруг раздался голос откуда-то, и тут
из-за спины врача показалось лицо Гавриила
Степановича.
- Но ведь ваш театр ее не хочет играть, зачем же вам
она?
Тут ко мне придвинулось лицо с очень живыми глазами в пенсне,
высокий тенорок сказал:
- Неужели же вы ее понесете в театр Шлиппе? Ну, что они там
наиграют? Ну, будут ходить по сцене бойкие офицерики. Кому это
нужно?
- На основании существующих законоположений и разъяснений ее
нельзя давать в театр Шлиппе, у нас договорчик! - сказал Гавриил
Степанович и вышел из-за спины врача.
"Что происходит здесь? Чего они хотят?" - подумал я и страшное
удушье вдруг ощутил в первый раз в жизни.
- Простите, - глухо сказал я, - я не понимаю. Вы играть ее не
хотите, а между тем говорите, что в другой театр я ее отдать не могу.
Как же быть?
Слова эти произвели удивительное действие. Дама в соболях
обменялась оскорбленным взором с басом на диване. Но страшнее всех
было лицо Ивана Васильевича. Улыбка слетела с него, в упор на меня
смотрели злые огненные глаза.
- Мы хотим спасти вас от страшного вреда! - сказал Иван
Васильевич. - От вернейшей опасности, караулящей вас за
углом.
Опять наступило молчание и стало настолько томительным, что
вынести его больше уж было невозможно.
Поковыряв немного обивку на кресле пальцем, я встал и
раскланялся. Мне ответили поклоном все, кроме Ивана Васильевича,
глядевшего на меня с изумлением. Боком я добрался до двери,
споткнулся, вышел, поклонился Торопецкой, которая одним глазом
глядела в "Известия", а другим на меня, Августе Менажраки, принявшей
этот поклон сурово, и вышел.
Театр тонул в сумерках. В чайном буфете появились белые
пятна - столики накрывали к спектаклю.
Дверь в зрительный зал была открыта, я задержался на
несколько мгновений и глянул. Сцена была раскрыта вся, вплоть до
кирпичной дальней стены. Сверху спускалась зеленая беседка, увитая
плющом, сбоку в громадные открытые ворота рабочие, как муравьи,
вносили на сцену толстые белые колонны.
Через минуту меня уже не было в
театре.
Ввиду того, что у Бомбардова не было телефона, я послал ему в
тот же вечер телеграмму такого содержания:
"Приходите поминки. Без вас сойду с ума, не
понимаю".
Эту телеграмму у меня не хотели принимать и приняли лишь
после того, как я пригрозил пожаловаться в "Вестник
пароходства".
Вечером на другой день мы сидели с Бомбардовым за накрытым
столом. Упоминаемая мною раньше жена мастера внесла
блины.
Бомбардову понравилась моя мысль устроить поминки,
понравилась и комната, приведенная в полный
порядок.
- Я теперь успокоился, - сказал я после того, как мой гость
утолил первый голод, - и желаю только одного - знать, что это было?
Меня просто терзает любопытство. Таких удивительных вещей я еще
никогда не видал.
Бомбардов в ответ похвалил блины, оглядел комнату и сказал:
- Вам бы нужно жениться, Сергей Леонтьевич. Жениться на
какой-ниб
- Нет, зачем же так говорить? Виноват!
Иван Васильевич посмотрел на варенье, а потом изумленно на
окружающих.
- Гм... гм... - И он забарабанил пальцами, - мы дружественно
говорим, что играть вашу пьесу - это значит причинить вам ужасный
вред! Ужасающий вред. В особенности если за нее примется Фома Стриж.
Вы сами жизни будете не рады и нас
проклянете...
После паузы я сказал:
- В таком случае я прошу вернуть ее мне.
И тут я отчетливо прочел в глазах Иван Васильевича
злобу.
- У нас договорчик, - вдруг раздался голос откуда-то, и тут
из-за спины врача показалось лицо Гавриила
Степановича.
- Но ведь ваш театр ее не хочет играть, зачем же вам
она?
Тут ко мне придвинулось лицо с очень живыми глазами в пенсне,
высокий тенорок сказал:
- Неужели же вы ее понесете в театр Шлиппе? Ну, что они там
наиграют? Ну, будут ходить по сцене бойкие офицерики. Кому это
нужно?
- На основании существующих законоположений и разъяснений ее
нельзя давать в театр Шлиппе, у нас договорчик! - сказал Гавриил
Степанович и вышел из-за спины врача.
"Что происходит здесь? Чего они хотят?" - подумал я и страшное
удушье вдруг ощутил в первый раз в жизни.
- Простите, - глухо сказал я, - я не понимаю. Вы играть ее не
хотите, а между тем говорите, что в другой театр я ее отдать не могу.
Как же быть?
Слова эти произвели удивительное действие. Дама в соболях
обменялась оскорбленным взором с басом на диване. Но страшнее всех
было лицо Ивана Васильевича. Улыбка слетела с него, в упор на меня
смотрели злые огненные глаза.
- Мы хотим спасти вас от страшного вреда! - сказал Иван
Васильевич. - От вернейшей опасности, караулящей вас за
углом.
Опять наступило молчание и стало настолько томительным, что
вынести его больше уж было невозможно.
Поковыряв немного обивку на кресле пальцем, я встал и
раскланялся. Мне ответили поклоном все, кроме Ивана Васильевича,
глядевшего на меня с изумлением. Боком я добрался до двери,
споткнулся, вышел, поклонился Торопецкой, которая одним глазом
глядела в "Известия", а другим на меня, Августе Менажраки, принявшей
этот поклон сурово, и вышел.
Театр тонул в сумерках. В чайном буфете появились белые
пятна - столики накрывали к спектаклю.
Дверь в зрительный зал была открыта, я задержался на
несколько мгновений и глянул. Сцена была раскрыта вся, вплоть до
кирпичной дальней стены. Сверху спускалась зеленая беседка, увитая
плющом, сбоку в громадные открытые ворота рабочие, как муравьи,
вносили на сцену толстые белые колонны.
Через минуту меня уже не было в
театре.
Ввиду того, что у Бомбардова не было телефона, я послал ему в
тот же вечер телеграмму такого содержания:
"Приходите поминки. Без вас сойду с ума, не
понимаю".
Эту телеграмму у меня не хотели принимать и приняли лишь
после того, как я пригрозил пожаловаться в "Вестник
пароходства".
Вечером на другой день мы сидели с Бомбардовым за накрытым
столом. Упоминаемая мною раньше жена мастера внесла
блины.
Бомбардову понравилась моя мысль устроить поминки,
понравилась и комната, приведенная в полный
порядок.
- Я теперь успокоился, - сказал я после того, как мой гость
утолил первый голод, - и желаю только одного - знать, что это было?
Меня просто терзает любопытство. Таких удивительных вещей я еще
никогда не видал.
Бомбардов в ответ похвалил блины, оглядел комнату и сказал:
- Вам бы нужно жениться, Сергей Леонтьевич. Жениться на
какой-ниб