да заговорил.
У него был чудесный, мягкий, наигранный голос, убедительный и
прямо доходящий до сердца.
- Ваш роман, Ле... Сергей Леонтьевич? Не правда ли? Ваш роман
очень, очень хорош... В нем... э... как бы выразиться, - тут оратор
покосился на большой стол, где стояли нарзанные бутылки, и тотчас
Ермолай Иванович просеменил к нему и подал ему свежую
бутылку, - исполнен психологической глубины, необыкновенно верно
очерчены персонажи... Э... Что же касается описания природы, то в них
вы достигли, я бы сказал, почти тургеневской высоты! - Тут нарзан
вскипел в стакане, и оратор выпил третий стакан и одним движением
брови выбросил монокль из глаза.
- Эти, - продолжал
он, - описания южной природы... э... звездные ночи, украинские...
потом шумящий Днепр... э... как выразился Гоголь... э... Чуден Днепр,
как вы помните... а запахи акации... Все это сделано у вас
мастерски...
Я оглянулся на Мишу Панина - тот съежился затравленно в
кресле, и глаза его были страшны.
- В особенности... э... впечатляет это описание рощи...
сребристых тополей листы... вы помните?
- У меня до сих пор в глазах эти картины ночи на Днепре,
когда мы ездили в поездку! - сказала контральто дама в
соболях.
- Кстати о поездке, - отозвался бас рядом с Иваном
Васильевичем и посмеялся: - препикантный случай вышел тогда с
генерал-губернатором Дукасовым. Вы помните его, Иван
Васильевич?
- Помню. Страшнейший обжора! - отозвался Иван Васильевич. - Но
продолжайте.
- Ничего, кроме комплиментов... э... э... по адресу вашего
романа сказать нельзя, но... вы меня простите... сцена имеет свои
законы!
Иван Васильевич ел варенье, с удовольствием слушая речь
Ипполита Павловича.
- Вам не удалось в вашей пьесе передать весь аромат вашего
юга, этих знойных ночей. Роли оказались психологически
недочерченными, что в особенности сказалось на роли Бахтина... - Тут
оратор почему-то очень обиделся, даже попыхтел губами: - П... п... и
я... э... не знаю, - оратор похлопал ребрышком монокля по тетрадке, и
я узнал в ней мою пьесу, - ее играть нельзя... простите, - уж совсем
обиженно закончил он, - простите!
Тут мы встретились взорами. И в моем говоривший прочитал, я
полагаю, злобу и изумление.
Дело в том, что в романе моем не было ни акаций, ни
сребристых тополей, ни шумящего Днепра, ни... словом, ничего этого не
было.
"Он не читал! Он не читал моего романа, - гудело у меня в
голове, - а между тем позволяет себе говорить о нем? Он плетет что-то
про украинские ночи... Зачем они меня сюда
позвали?!"
- Кто еще желает высказаться? - бодро спросил, оглядывая всех,
Иван Васильевич.
Наступило натянутое молчание. Высказываться никто не пожелал.
Только из угла донесся голос:
- Эхо-хо...
Я повернул голову и увидел в углу полного пожилого человека в
темной блузе. Его лицо мне смутно припомнилось на портрете... Глаза
его глядели мягко, лицо вообще выражало скуку, давнюю скуку. Когда я
глянул, он отвел глаза.
- Вы хотите сказать, Федор Владимирович? - отнесся к нему Иван
Васильевич.
- Нет, - ответил тот.
Молчание приобрело странный характер.
- А может быть, вам что-нибудь угодно?.. - обратился ко мне
Иван Васильевич.
Вовсе не звучным, вовсе не бодрым, повсе не ясным, я и сам
это понимаю, голосом я сказал так:
- Насколько я понял, пьеса моя не подошла, и я прошу вернуть
мне ее.
Эти слова вызвали почему-то волнение. Кресла задвигались, ко
мне наклонился из-за спины кто
У него был чудесный, мягкий, наигранный голос, убедительный и
прямо доходящий до сердца.
- Ваш роман, Ле... Сергей Леонтьевич? Не правда ли? Ваш роман
очень, очень хорош... В нем... э... как бы выразиться, - тут оратор
покосился на большой стол, где стояли нарзанные бутылки, и тотчас
Ермолай Иванович просеменил к нему и подал ему свежую
бутылку, - исполнен психологической глубины, необыкновенно верно
очерчены персонажи... Э... Что же касается описания природы, то в них
вы достигли, я бы сказал, почти тургеневской высоты! - Тут нарзан
вскипел в стакане, и оратор выпил третий стакан и одним движением
брови выбросил монокль из глаза.
- Эти, - продолжал
он, - описания южной природы... э... звездные ночи, украинские...
потом шумящий Днепр... э... как выразился Гоголь... э... Чуден Днепр,
как вы помните... а запахи акации... Все это сделано у вас
мастерски...
Я оглянулся на Мишу Панина - тот съежился затравленно в
кресле, и глаза его были страшны.
- В особенности... э... впечатляет это описание рощи...
сребристых тополей листы... вы помните?
- У меня до сих пор в глазах эти картины ночи на Днепре,
когда мы ездили в поездку! - сказала контральто дама в
соболях.
- Кстати о поездке, - отозвался бас рядом с Иваном
Васильевичем и посмеялся: - препикантный случай вышел тогда с
генерал-губернатором Дукасовым. Вы помните его, Иван
Васильевич?
- Помню. Страшнейший обжора! - отозвался Иван Васильевич. - Но
продолжайте.
- Ничего, кроме комплиментов... э... э... по адресу вашего
романа сказать нельзя, но... вы меня простите... сцена имеет свои
законы!
Иван Васильевич ел варенье, с удовольствием слушая речь
Ипполита Павловича.
- Вам не удалось в вашей пьесе передать весь аромат вашего
юга, этих знойных ночей. Роли оказались психологически
недочерченными, что в особенности сказалось на роли Бахтина... - Тут
оратор почему-то очень обиделся, даже попыхтел губами: - П... п... и
я... э... не знаю, - оратор похлопал ребрышком монокля по тетрадке, и
я узнал в ней мою пьесу, - ее играть нельзя... простите, - уж совсем
обиженно закончил он, - простите!
Тут мы встретились взорами. И в моем говоривший прочитал, я
полагаю, злобу и изумление.
Дело в том, что в романе моем не было ни акаций, ни
сребристых тополей, ни шумящего Днепра, ни... словом, ничего этого не
было.
"Он не читал! Он не читал моего романа, - гудело у меня в
голове, - а между тем позволяет себе говорить о нем? Он плетет что-то
про украинские ночи... Зачем они меня сюда
позвали?!"
- Кто еще желает высказаться? - бодро спросил, оглядывая всех,
Иван Васильевич.
Наступило натянутое молчание. Высказываться никто не пожелал.
Только из угла донесся голос:
- Эхо-хо...
Я повернул голову и увидел в углу полного пожилого человека в
темной блузе. Его лицо мне смутно припомнилось на портрете... Глаза
его глядели мягко, лицо вообще выражало скуку, давнюю скуку. Когда я
глянул, он отвел глаза.
- Вы хотите сказать, Федор Владимирович? - отнесся к нему Иван
Васильевич.
- Нет, - ответил тот.
Молчание приобрело странный характер.
- А может быть, вам что-нибудь угодно?.. - обратился ко мне
Иван Васильевич.
Вовсе не звучным, вовсе не бодрым, повсе не ясным, я и сам
это понимаю, голосом я сказал так:
- Насколько я понял, пьеса моя не подошла, и я прошу вернуть
мне ее.
Эти слова вызвали почему-то волнение. Кресла задвигались, ко
мне наклонился из-за спины кто