охнула, но не потерялась.
Тошнотворная жидкость перехватила дыхание пса и в голове у него
завертелось, потом ноги отвалились и он поехал куда-то криво вбок.
"Спасибо, кончено", - мечтательно подумал он, валясь прямо на острые
стекла: - "Прощай, Москва! Не видать мне больше Чичкина и пролетариев и
краковской колбасы. Иду в рай за собачье долготерпение. Братцы, живодеры,
за что же вы меня?
И тут он окончательно завалился на бок и издох.
Когда он воскрес, у него легонько кружилась голова и чуть-чуть
тошнило в животе, бока же как будто не было, бок сладостно молчал. Пес
приоткрыл правый томный глаз и краем его увидел, что он туго забинтован
поперек боков и живота. "Все-таки отделали, сукины дети, подумал он
смутно, - но ловко, надо отдать им справедливость".
- "От Севильи до Гренады... В тихом сумраке ночей", - запел над ним
рассеянный и фальшивый голос.
Пес удивился, совсем открыл оба глаза и в двух шагах увидел мужскую
ногу на белом табурете. Штанина и кальсоны на ней были поддернуты, и голая
желтая голень вымазана засохшей кровью и иодом.
"Угодники!" - подумал пес, - "Это стало быть я его кусанул. Моя
работа. Ну, будут драть!"
- "Р-раздаются серенады, раздается стук мечей!". Ты зачем, бродяга,
доктора укусил? А? Зачем стекло разбил? А?
"У-у-у" - жалобно заскулил пес.
- Ну, ладно, опомнился и лежи, болван.
- Как это вам удалось, Филипп Филиппович, подманить такого нервного
пса? - спросил приятный мужской голос и триковая кальсона откатилась
книзу. Запахло табаком и в шкафу зазвенели склянки.
- Лаской-с. Единственным способом, который возможен в обращении с
живым существом. Террором ничего поделать нельзя с животным, на какой бы
ступени развития оно ни стояло. Это я утверждал, утверждаю и буду
утверждать. Они напрасно думают, что террор им поможет. Нет-с, нет-с, не
поможет, какой бы он ни был: белый, красный и даже коричневый! Террор
совершенно парализует нервную систему. Зина! Я купил этому прохвосту
краковской колбасы на один рубль сорок копеек. Потрудитесь накормить его,
когда его перестанет тошнить.
Захрустели выметаемые стекла и женский голос кокетливо заметил:
- Краковской! Господи, да ему обрезков нужно было купить на
двугривенный в мясной. Краковскую колбасу я сама лучше съем.
- Только попробуй. Я тебе съем! Это отрава для человеческого желудка.
Взрослая девушка, а как ребенок тащишь в рот всякую гадость. Не сметь!
Предупреждаю: ни я, ни доктор Борменталь не будем с тобой возиться, когда
у тебя живот схватит... "Всех, кто скажет, что другая здесь сравняется с
тобой...".
Мягкие дробные звоночки сыпались в это время по всей квартире, а в
отдалении из передней то и дело слышались голоса. Звенел телефон. Зина
исчезла.
Филипп Филиппович бросил окурок папиросы в ведро, застегнул халат,
перед зеркальцем на стене расправил пушистые усы и окликнул пса:
- Фить, фить. Ну, ничего, ничего. Идем принимать.
Пес поднялся на нетвердые ноги, покачался и задрожал, но быстро
оправился и пошел следом за развевающейся полой Филиппа Филипповича. Опять
пес пересек узкий коридор, но теперь увидел, что он ярко освещен сверху
розеткой. Когда же открылась лакированная дверь, он вошел с Филиппом
Филипповичем в кабинет, и тот ослепил пса своим убранством. Прежде всего,
он весь
Тошнотворная жидкость перехватила дыхание пса и в голове у него
завертелось, потом ноги отвалились и он поехал куда-то криво вбок.
"Спасибо, кончено", - мечтательно подумал он, валясь прямо на острые
стекла: - "Прощай, Москва! Не видать мне больше Чичкина и пролетариев и
краковской колбасы. Иду в рай за собачье долготерпение. Братцы, живодеры,
за что же вы меня?
И тут он окончательно завалился на бок и издох.
Когда он воскрес, у него легонько кружилась голова и чуть-чуть
тошнило в животе, бока же как будто не было, бок сладостно молчал. Пес
приоткрыл правый томный глаз и краем его увидел, что он туго забинтован
поперек боков и живота. "Все-таки отделали, сукины дети, подумал он
смутно, - но ловко, надо отдать им справедливость".
- "От Севильи до Гренады... В тихом сумраке ночей", - запел над ним
рассеянный и фальшивый голос.
Пес удивился, совсем открыл оба глаза и в двух шагах увидел мужскую
ногу на белом табурете. Штанина и кальсоны на ней были поддернуты, и голая
желтая голень вымазана засохшей кровью и иодом.
"Угодники!" - подумал пес, - "Это стало быть я его кусанул. Моя
работа. Ну, будут драть!"
- "Р-раздаются серенады, раздается стук мечей!". Ты зачем, бродяга,
доктора укусил? А? Зачем стекло разбил? А?
"У-у-у" - жалобно заскулил пес.
- Ну, ладно, опомнился и лежи, болван.
- Как это вам удалось, Филипп Филиппович, подманить такого нервного
пса? - спросил приятный мужской голос и триковая кальсона откатилась
книзу. Запахло табаком и в шкафу зазвенели склянки.
- Лаской-с. Единственным способом, который возможен в обращении с
живым существом. Террором ничего поделать нельзя с животным, на какой бы
ступени развития оно ни стояло. Это я утверждал, утверждаю и буду
утверждать. Они напрасно думают, что террор им поможет. Нет-с, нет-с, не
поможет, какой бы он ни был: белый, красный и даже коричневый! Террор
совершенно парализует нервную систему. Зина! Я купил этому прохвосту
краковской колбасы на один рубль сорок копеек. Потрудитесь накормить его,
когда его перестанет тошнить.
Захрустели выметаемые стекла и женский голос кокетливо заметил:
- Краковской! Господи, да ему обрезков нужно было купить на
двугривенный в мясной. Краковскую колбасу я сама лучше съем.
- Только попробуй. Я тебе съем! Это отрава для человеческого желудка.
Взрослая девушка, а как ребенок тащишь в рот всякую гадость. Не сметь!
Предупреждаю: ни я, ни доктор Борменталь не будем с тобой возиться, когда
у тебя живот схватит... "Всех, кто скажет, что другая здесь сравняется с
тобой...".
Мягкие дробные звоночки сыпались в это время по всей квартире, а в
отдалении из передней то и дело слышались голоса. Звенел телефон. Зина
исчезла.
Филипп Филиппович бросил окурок папиросы в ведро, застегнул халат,
перед зеркальцем на стене расправил пушистые усы и окликнул пса:
- Фить, фить. Ну, ничего, ничего. Идем принимать.
Пес поднялся на нетвердые ноги, покачался и задрожал, но быстро
оправился и пошел следом за развевающейся полой Филиппа Филипповича. Опять
пес пересек узкий коридор, но теперь увидел, что он ярко освещен сверху
розеткой. Когда же открылась лакированная дверь, он вошел с Филиппом
Филипповичем в кабинет, и тот ослепил пса своим убранством. Прежде всего,
он весь