каждый имеет свое
право...
Филипп Филиппович, бледнея, слушал рассуждения человека. Тот прервал
речь и демонстративно направился к пепельнице с изжеванной папиросой в
руке. Походка у него была развалистая. Он долго мял окурок в раковине с
выражением, ясно говорящим: "На! На!". Затушив папиросу, он на ходу вдруг
лязгнул зубами и сунул нос под мышку.
- Пальцами блох ловить! Пальцами! - яростно крикнул Филипп
Филиппович, - и я не понимаю - откуда вы их берете?
- Да что уж, развожу я их, что ли? - обиделся человек, - видно, блохи
меня любят, - тут он пальцами пошарил в подкладке под рукавом и выпустил в
воздух клок рыжей легкой ваты.
Филипп Филиппович обратил взор к гирляндам на потолке и забарабанил
пальцами по столу. Человек, казнив блоху, отошел и сел на стул. Руки он
при этом, опустив кисти, развесил вдоль лацканов пиджака. Глаза его
скосились к шашкам паркета. Он созерцал свои башмаки и это доставляло ему
большое удовольствие. Филипп Филиппович посмотрел туда, где сияли резкие
блики на тупых носках, глаза прижмурил и заговорил:
- Какое дело еще вы мне хотели сообщить?
- Да что ж дело! Дело простое. Документ, Филипп Филиппович, мне надо.
Филиппа Филипповича несколько передернуло.
- Хм... Черт! Документ! Действительно... Кхм... А, может быть, это
как-нибудь можно... - Голос его звучал неуверенно и тоскливо.
- Помилуйте, - уверенно ответил человек, - как же так без документа?
Это уж - извиняюсь. Сами знаете, человеку без документов строго
воспрещается существовать. Во-первых, домком...
- Причем тут домком?
- Как это при чем? Встречают, спрашивают - когда ж ты, говорят,
многоуважаемый, пропишешься?
- Ах, ты, господи, - уныло воскликнул Филипп Филиппович, -
встречаются, спрашивают... Воображаю, что вы им говорите. Ведь я же вам
запрещал шляться по лестницам.
- Что я, каторжный? - удивился человек, и сознание его правоты
загорелось у него даже в рубине. - Как это так "шляться"?! Довольно обидны
ваши слова. Я хожу, как все люди.
При этом он посучил лакированными ногами по паркету.
Филипп Филиппович умолк, глаза его ушли в сторону. "Надо все-таки
сдерживать себя", - подумал он. Подойдя к буфету, он одним духом выпил
стакан воды.
- Отлично-с, - поспокойнее заговорил он, - дело не в словах. Итак,
что говорит этот ваш прелестный домком?
- Что ж ему говорить... Да вы напрасно его прелестным ругаете. Он
интересы защищает.
- Чьи интересы, позвольте осведомиться?
- Известно чьи - трудового элемента.
Филипп Филиппович выкатил глаза.
- Почему же вы - труженик?
- Да уж известно - не нэпман.
- Ну, ладно. Итак, что же ему нужно в защитах вашего революционного
интереса?
- Известно что - прописать меня. Они говорят - где ж это видано, чтоб
человек проживал непрописанный в Москве. Это - раз. А самое главное
учетная карточка. Я дезертиром быть не желаю. Опять же - союз, биржа...
- Позвольте узнать, по чему я вас пропишу? По этой скатерти или по
своему паспорту? Ведь нужно все-таки считаться с положением. Не забывайте,
что вы... э... гм... Вы ведь, так сказать, - неожиданно явившееся
существо, лабораторное. - Филипп Филиппович говорил все менее уверенно.
Человек победоносно молчал.
- Отлично-с. Что же, в конце концов, нужно, чтобы вас прописать и
вообще
право...
Филипп Филиппович, бледнея, слушал рассуждения человека. Тот прервал
речь и демонстративно направился к пепельнице с изжеванной папиросой в
руке. Походка у него была развалистая. Он долго мял окурок в раковине с
выражением, ясно говорящим: "На! На!". Затушив папиросу, он на ходу вдруг
лязгнул зубами и сунул нос под мышку.
- Пальцами блох ловить! Пальцами! - яростно крикнул Филипп
Филиппович, - и я не понимаю - откуда вы их берете?
- Да что уж, развожу я их, что ли? - обиделся человек, - видно, блохи
меня любят, - тут он пальцами пошарил в подкладке под рукавом и выпустил в
воздух клок рыжей легкой ваты.
Филипп Филиппович обратил взор к гирляндам на потолке и забарабанил
пальцами по столу. Человек, казнив блоху, отошел и сел на стул. Руки он
при этом, опустив кисти, развесил вдоль лацканов пиджака. Глаза его
скосились к шашкам паркета. Он созерцал свои башмаки и это доставляло ему
большое удовольствие. Филипп Филиппович посмотрел туда, где сияли резкие
блики на тупых носках, глаза прижмурил и заговорил:
- Какое дело еще вы мне хотели сообщить?
- Да что ж дело! Дело простое. Документ, Филипп Филиппович, мне надо.
Филиппа Филипповича несколько передернуло.
- Хм... Черт! Документ! Действительно... Кхм... А, может быть, это
как-нибудь можно... - Голос его звучал неуверенно и тоскливо.
- Помилуйте, - уверенно ответил человек, - как же так без документа?
Это уж - извиняюсь. Сами знаете, человеку без документов строго
воспрещается существовать. Во-первых, домком...
- Причем тут домком?
- Как это при чем? Встречают, спрашивают - когда ж ты, говорят,
многоуважаемый, пропишешься?
- Ах, ты, господи, - уныло воскликнул Филипп Филиппович, -
встречаются, спрашивают... Воображаю, что вы им говорите. Ведь я же вам
запрещал шляться по лестницам.
- Что я, каторжный? - удивился человек, и сознание его правоты
загорелось у него даже в рубине. - Как это так "шляться"?! Довольно обидны
ваши слова. Я хожу, как все люди.
При этом он посучил лакированными ногами по паркету.
Филипп Филиппович умолк, глаза его ушли в сторону. "Надо все-таки
сдерживать себя", - подумал он. Подойдя к буфету, он одним духом выпил
стакан воды.
- Отлично-с, - поспокойнее заговорил он, - дело не в словах. Итак,
что говорит этот ваш прелестный домком?
- Что ж ему говорить... Да вы напрасно его прелестным ругаете. Он
интересы защищает.
- Чьи интересы, позвольте осведомиться?
- Известно чьи - трудового элемента.
Филипп Филиппович выкатил глаза.
- Почему же вы - труженик?
- Да уж известно - не нэпман.
- Ну, ладно. Итак, что же ему нужно в защитах вашего революционного
интереса?
- Известно что - прописать меня. Они говорят - где ж это видано, чтоб
человек проживал непрописанный в Москве. Это - раз. А самое главное
учетная карточка. Я дезертиром быть не желаю. Опять же - союз, биржа...
- Позвольте узнать, по чему я вас пропишу? По этой скатерти или по
своему паспорту? Ведь нужно все-таки считаться с положением. Не забывайте,
что вы... э... гм... Вы ведь, так сказать, - неожиданно явившееся
существо, лабораторное. - Филипп Филиппович говорил все менее уверенно.
Человек победоносно молчал.
- Отлично-с. Что же, в конце концов, нужно, чтобы вас прописать и
вообще