ины, осторожно скользнувшей над землей. - Кто это, по-вашему, Владимир
Ипатьич?
Персиков сдвинул очки на лоб, потом передвинул их на глаза, всмотрелся
в рисунок и сказал в крайнем удивлении:
- Что за черт. Это... да это анаконда, водяной удав... Иванов сбросил
шляпу, опустился на стул и сказал, выстукивая каждое слово кулаком по столу:
- Владимир Ипатьич, это анаконда из Смоленской губернии. Что-то
чудовищное. Вы понимаете, этот негодяй вывел змей вместо кур, и, вы поймите,
они дали такую же самую феноменальную кладку, как лягушки!
- Что такое? - ответил Персиков, и лицо его сделалось бурым. - Вы
шутите, Петр Степанович... Откуда?
Иванов онемел на мгновение, потом получил дар слова и, тыча пальцем в
открытый ящик, где сверкали беленькие головки в желтых опилках, сказал:
- Вот откуда.
- Что-о? - завыл Персиков, начиная соображать. Иванов совершенно
уверенно взмахнул двумя сжатыми кулаками и закричал:
- Будьте покойны. Они ваш заказ на змеиные и страусовые яйца переслали
в совхоз, а куриные вам по ошибке.
- Боже мой... боже мой, - повторил Персиков и, зеленея лицом, стал
садиться на винтящийся табурет.
Панкрат совершенно одурел у двери, побледнел и онемел. Иванов вскочил,
схватил лист и, подчеркивая острым ногтем строчку, закричал в уши
профессору:
- Ну, теперь они будут иметь веселую историю!.. Что теперь будет, я
решительно не представляю. Владимир Ипатьич, вы гляньте. - И он завопил
вслух, вычитывая первое попавшееся место со скомканного листа: - Змеи идут
стаями в направлении Можайска... откладывая неимоверное количество яиц. Яйца
были замечены в Духовском уезде... Появились крокодилы и страусы. Части
особого назначения... и отряды государственного управления прекратили панику
в Вязьме после того, как зажгли пригородный лес, остановивший движение
гадов...
Персиков, разноцветный, иссиня-бледный, с сумасшедшими глазами,
поднялся с табурета и, задыхаясь, начал кричать:
- Анаконда... анаконда... водяной удав! - Он сорвал одним взмахом
галстук, оборвал пуговицы на сорочке, побагровел страшным параличным цветом
и, шатаясь, с совершенно тупыми стеклянными глазами, ринулся куда-то вон.
Бой и смерть
Пылала бешеная электрическая ночь в Москве. Горели все огни, и в
квартирах не было места, где бы не сияли лампы со сброшенными абажурами. Ни
в одной квартире Москвы, насчитывающей 4 миллиона населения, не спал ни один
человек, кроме неосмысленных детей. В квартирах ели и пили как попало, в
квартирах что-то выкрикивали, и поминутно искаженные лица выглядывали в окна
во всех этажах, устремляя взоры в небо, во всех направлениях изрезанное
прожекторами. На небе то и дело вспыхивали белые огни, отбрасывали тающие
бледные конусы на Москву и исчезали, и гасли. Небо беспрерывно гудело очень
низким аэропланным гулом.
Под утро по совершенно бессонной Москве, не потушившей ни одного огня,
вверх по Тверской, сметая все встречное, что жалось в подъезды и витрины,
выдавливая стекла, прошла многотысячная, стрекочущая копытами по торцам,
змея конной армии. Малиновые башлыки мотались концами на серых спинах, и
кончики пик кололи небо. Толпа, метущаяся и воющая, как будто ожила сразу,
увидав ломящиеся вперед, рассекающие расплеснутое зарево безумия шеренги. То
и дело прерывая шеренги конных с открытыми лицами, ш
Ипатьич?
Персиков сдвинул очки на лоб, потом передвинул их на глаза, всмотрелся
в рисунок и сказал в крайнем удивлении:
- Что за черт. Это... да это анаконда, водяной удав... Иванов сбросил
шляпу, опустился на стул и сказал, выстукивая каждое слово кулаком по столу:
- Владимир Ипатьич, это анаконда из Смоленской губернии. Что-то
чудовищное. Вы понимаете, этот негодяй вывел змей вместо кур, и, вы поймите,
они дали такую же самую феноменальную кладку, как лягушки!
- Что такое? - ответил Персиков, и лицо его сделалось бурым. - Вы
шутите, Петр Степанович... Откуда?
Иванов онемел на мгновение, потом получил дар слова и, тыча пальцем в
открытый ящик, где сверкали беленькие головки в желтых опилках, сказал:
- Вот откуда.
- Что-о? - завыл Персиков, начиная соображать. Иванов совершенно
уверенно взмахнул двумя сжатыми кулаками и закричал:
- Будьте покойны. Они ваш заказ на змеиные и страусовые яйца переслали
в совхоз, а куриные вам по ошибке.
- Боже мой... боже мой, - повторил Персиков и, зеленея лицом, стал
садиться на винтящийся табурет.
Панкрат совершенно одурел у двери, побледнел и онемел. Иванов вскочил,
схватил лист и, подчеркивая острым ногтем строчку, закричал в уши
профессору:
- Ну, теперь они будут иметь веселую историю!.. Что теперь будет, я
решительно не представляю. Владимир Ипатьич, вы гляньте. - И он завопил
вслух, вычитывая первое попавшееся место со скомканного листа: - Змеи идут
стаями в направлении Можайска... откладывая неимоверное количество яиц. Яйца
были замечены в Духовском уезде... Появились крокодилы и страусы. Части
особого назначения... и отряды государственного управления прекратили панику
в Вязьме после того, как зажгли пригородный лес, остановивший движение
гадов...
Персиков, разноцветный, иссиня-бледный, с сумасшедшими глазами,
поднялся с табурета и, задыхаясь, начал кричать:
- Анаконда... анаконда... водяной удав! - Он сорвал одним взмахом
галстук, оборвал пуговицы на сорочке, побагровел страшным параличным цветом
и, шатаясь, с совершенно тупыми стеклянными глазами, ринулся куда-то вон.
Бой и смерть
Пылала бешеная электрическая ночь в Москве. Горели все огни, и в
квартирах не было места, где бы не сияли лампы со сброшенными абажурами. Ни
в одной квартире Москвы, насчитывающей 4 миллиона населения, не спал ни один
человек, кроме неосмысленных детей. В квартирах ели и пили как попало, в
квартирах что-то выкрикивали, и поминутно искаженные лица выглядывали в окна
во всех этажах, устремляя взоры в небо, во всех направлениях изрезанное
прожекторами. На небе то и дело вспыхивали белые огни, отбрасывали тающие
бледные конусы на Москву и исчезали, и гасли. Небо беспрерывно гудело очень
низким аэропланным гулом.
Под утро по совершенно бессонной Москве, не потушившей ни одного огня,
вверх по Тверской, сметая все встречное, что жалось в подъезды и витрины,
выдавливая стекла, прошла многотысячная, стрекочущая копытами по торцам,
змея конной армии. Малиновые башлыки мотались концами на серых спинах, и
кончики пик кололи небо. Толпа, метущаяся и воющая, как будто ожила сразу,
увидав ломящиеся вперед, рассекающие расплеснутое зарево безумия шеренги. То
и дело прерывая шеренги конных с открытыми лицами, ш